— Урусский ноен! — пророкотал он по-русски. — Однако, мир тесен, как старый сапог!
Это был Очир — тот самый проводник-монгол, которого дал нам бурят Хан два года назад, во время нашей авантюры в монгольских степях. Вот так встреча!
С искренней радостью он вскочил, сгреб меня в объятия, пахнущие степным ветром, дымом и конским потом. Представил своим соплеменникам, называя меня не иначе как «сильным белым нойоном, который умеет держать слово и стрелять без промаха». Через минуту нас уже как самых дорогих гостей затащили в большую походную юрту, стоявшую прямо за харчевней — островок степи посреди китайского города.
Нас усадили на кошмы, и тут же на низком столике, как по волшебству, появилась еда. Нам не задавали лишних вопросов. Сначала накорми — таков закон степи. В большой деревянной чаше дымилась жирная, сочная вареная баранина. Нам подали горячие, пышущие жаром баурсаки — обжаренные в кипящем масле куски сладкого теста. А затем принесли пиалы с хуйцаа — густым, наваристым супом с лапшой и мелко рубленым мясом. Несмотря на игривое название, блюдо показалось нам исключительно вкусным. Впрочем, после недель, проведенных на чумизе и кукурузе, любая нормальная еда показалась бы пищей богов.
Закончили мы кумысом и соленым монгольским чаем с молоком и жиром, что согревает лучше любого вина.
Лишь после того, как мы утолили первый голод, начался разговор. Очир, теперь уже не просто молодой стеснительный проводник, а опытный, закаленный в боях десятник, рассказал, что их хошун нанялся на службу к большому цинскому генералу. Они помогали давить восстание няньцзюней, или «факельщиков». Я, в свою очередь, коротко, без подробностей, поведал о нашей войне с хунхузами и, уже ни на что не надеясь, обмолвился о главной цели, приведшей нас в Цицикар.
— Приехал купить людей, — сказал я. — Воинов. Думал, пленных тайпинов на невольничьих рынках найду. А тут, оказывается, власти им головы рубят, а не торгуют.
Услышав это, Очир хитро прищурился, и в его глазах блеснул веселый, лисий огонек.
— Цинские генералы — да, рубят. Им за каждую голову серебро платят. — Он усмехнулся. — А мы, монголы, народ практичный. Зачем доброму человеку пропадать?
Он наклонился ко мне и понизил голос.
— После последней битвы под Чжихэцзи наши воины, пока китайские начальники не видели, увели с собой несколько десятков самых крепких «факельщиков». Тех, кто еще на ногах держался. Они здесь, под охраной. Наш нойон как раз думает, кому бы их повыгоднее продать — взять серебро или обменять на верблюдов.
Не донеся чашу с кумысом до рта, я замер, не веря своим ушам. Вот свезло так свезло! Только что казалось, что все потеряно, и вот — вуаля! На ловца и зверь бежит.
Левицкий, похоже, был того же мнения. Сохраняя аристократическую невозмутимость, ничем не выдавая волнения, он лишь едва заметно кивнул мне.
— Очир, друг мой, — сказал я медленно, стараясь не спугнуть удачу. — Думаю, твой нойон уже нашел покупателя. Устрой нам с ним встречу. И поторопись. Я хорошо заплачу.
На следующий день, едва рассвело, мы в сопровождении Очира и десятка его нукеров выехали из города в степь. Лагерь нойона, главного военачальника их хошуна, стоял в одном дне пути — монголы, как истинные дети степей, не выносили тесноту и смрад китайских предместий.
К вечеру мы добрались до места. Это был настоящий кочевой улус — сотни юрт, тысячи лошадей, ревущие верблюды, запах дыма и вареной баранины. Нас провели в самую большую юрту, где на цветастых коврах, обложившись подушками, восседал сам нойон — суровый, седой старик с лицом, похожим на потрескавшуюся от солнца землю, и маленькими, пронзительными глазками-щелками.
Привели пленных. Их оказалось немного — всего тридцать два человека. Изможденные, покрытые застарелой грязью и свежими ранами, они стояли, связанные попарно, но в их глазах не было рабской покорности. Только дикая, затаенная ненависть. Это были не тайпины: «факельщики» — члены тайных крестьянских обществ, то же самое, что на Сицилии — мафиози. И выглядели они соответственно — у многих на руках и шеях виднелись грубые, выцветшие татуировки — тигры, драконы, горящие факелы. В спутанные, грязные волосы у некоторых были вплетены выцветшие красные ленты — знак бунта, знак няньцзюней. Они смотрели на нас исподлобья, как затравленные, но не сломленные волки.