Дернув рычаг купленного арбалета, или как его там, Чжугэ Ну, я понял, что силу натяжения можно смело увеличить вдвое, а если удлинить рычаг, то и втрое.
Осталась только объяснить хозяину лавки, что именно надо сделать. Тот, видя, что сделка может состояться, добавил, хитро прищурившись:
— А если наконечники смазать ядом, господин… например, аконитом… то и одной царапины будет достаточно.
Я усмехнулся. Люди на все готовы, лишь бы ничего не менять!
— Любезный, я возьму пятьдесят штук, если твои мастера увеличат силу натяжения втрое. Доставьте в Силинцзы пятьдесят таких усиленных Чжугэну, и две тысячи стрел к ним. И я заплачу вдвое!
Итак, кое-что из оружия все-таки удалось раздобыть. Позаботились мы и о работниках. Сяо Ма, шныряя по рынку, всем рассказывал, что мы набираем людей на работу с оплатой вдвое против обычных ставок — в Цицикаре это примерно один-полтора ляна серебра в месяц. В первый же день к нашей фанзе стали стекаться настоящие толпы кули в темно-синих куртках. В три дня их число достигло полутора сотен. А затем, на третий день, вдруг появились какие-то новые работники: выше, чем китайцы, в белых, а не синих одеждах и с совершенно другими прическами — вместо бритого лба и кос у них на голове был небольшой хохолок.
Сяо Ма на мой вопрос ответил:
— Это корейцы. Их много сейчас в Маньчжурии. В Корее мало земли, то и дело голод. Они хорошие работники!
В итоге к отъезду удалось собрать больше четырехсот работников. Конечно, это не тысяча, как я рассчитывал. Но есть надежда, что дорогой мы сможем нанять еще людей.
Через несколько дней наш караван был готов тронуться в путь. В голове колонны, как стая готовых к прыжку волков, ехала сотня монгольских наемников Очира — суровые, обветренные воины на низкорослых, выносливых лошадках. Большинство было вооружено фитильными ружьями, но многие все еще полагались на тугие монгольские луки. За ними под их бдительной охраной шла мрачная, молчаливая колонна из тридцати двух «факельщиков»-няньцзюней. Хотя их давно расковали, вид у них был по-прежнему неприкаянный и дикий.
Других пополнений из пленных мятежников мы дожидаться не стали — монголы должны были привести их прямо в Силинцзы.
Следом двигалось сердце нашего каравана — пять сотен медлительных, флегматичных верблюдов. Они шли, связанные длинными веревками, высоко неся свои гордые головы, навьюченные нашим богатством. На их горбах покачивались сотни пудов риса, муки, чумизы, мешки с бобами, тяжелые кирпичи прессованного чая и глиняные кувшины с соевым маслом. Это был годовой запас продовольствия для целого небольшого города.
По бокам от верблюжьего потока гнали две большие отары овец, блеяние которых смешивалось с гортанными криками погонщиков. А в арьергарде, замыкая шествие, брели четыре сотни завербованных в предместьях кули. Эти изможденные, одетые в рванье люди шли с покорностью волов, неся на себе лишь пожитки и надежду на то, что новый, щедрый хозяин действительно будет их кормить.
Все это — почти полтысячи человек, не считая нашего отряда, сотни верблюдов и тысячи овец — растянулось по степи почти на версту. И, глядя на эту живую, движущуюся реку, я понимал, что это лишь начало.
На второй день обратного пути караван втянулся в прекрасную, ухоженную долину. Вдоль дороги тянулся мирный пейзаж — аккуратные поля, рощицы тутовых деревьев. Но эту пастораль разорвал отчаянный топот. Нас нагонял одинокий всадник. Он скакал во весь опор, не жалея низкорослую, но крепкую лошадку, грива которой была украшена алыми лентами.
Когда он поравнялся с нами, стало ясно, что это не простой крестьянин. Дорогой синий шелк его нарядного костюма был запылен, а черты благородного лица искажены горем.
Завидев европейские лица, он бросился прямо к нам с Левицким.
— Господа! — выкрикнул он на ломаном английском. — Умоляю, помогите!
Караван остановился. Едва китаец спешился, как ноги его подкосились. Его сбивчивый, рваный рассказ, который переводил Ичиген, раскрыл причину столь странного поведения. Оказалось, что какой-то час назад банда хунхузов напала на повозку его жены, возвращавшейся из соседнего города от больной матери. Шестерых его слуг-охранников перебили на месте. А молодую и красивую женщину увезли в сторону гор.
— Я отдам все! — Он протягивал к нам дрожащие руки. — Золото, серебро, коней! Все, что имею! Только верните ее!