Жестоко, но так было надо. В любом случае рука бы у меня не поднялась, на женщин и детей.
А там и Ичиген и монголы, посланные за аконитом. Они вернулись, принеся два больших, туго набитых мешка.
— Это он? — спросил я, разглядывая темно-зеленые, похожие на лапу с растопыренными пальцами, листья.
Ичиген кивнул. Он, как и все таежные охотники, прекрасно знал аконит, которым его соплеменники иногда смазывали стрелы для охоты на медведя. Он объяснил, что рвали его, тщательно обмотав руки тряпками — даже сок этого дьявольского цветка мог вызвать ожог.
— Этого хватит на три бочонка водки? — уточнил я. Ичиген и Баоса о чем-то долго совещались, и наконец, подтвердили:
— Должно хватить!
Удовлетворенный ответом, я повернулся к Парамону.
— Возьми двоих людей, отправляйся на винокурню. Мне нужны три лучших бочонка. И захвати вот эти мешки!
Спустя полчаса в пристрое к винокурне мы вскрыли бочонки, и по помещению расплылся густой, сивушный дух неразбавленного байцзю. Из мешка был извлечен большой, тугой пучок темно-зеленых, кожистых листьев, похожих на когтистые лапы хищной птицы. Аконит.
Первый мертвенно-зеленый букет был опущен в мутную жидкость. Водка недовольно зашипела, принимая в себя яд. Вслед за первым, два других бочонка также получили свою порцию отравы. Листья медленно расправлялись и опускались на дно, отдавая хмельному напитку свою безмолвную, убийственную силу. Оставалось лишь вновь закупорить бочонки и подождать, пока рисовая водка «настоится», превращаясь из напитка, дарующего забвение, в очаровательный эликсир, дарующий вечный покой.
Линь Хуцзяо вернулся к вечеру, когда закатное солнце уже закатилось за гору, и долину окутал серебристый, зябкий туман. Торгаш был бледен, вымотан долгой дорогой, одежда его покрывала серая пыль, но в узких щелках глаз горел хищный, торжествующий блеск. Хунхузы, как и было рассчитано, заглотили наживку вместе с поплавком и удочкой.
— Они согласны, господин! — доложил он, отвешивая глубокий, подобострастный поклон. — Но они желают немало!
Грязный, мятый клочок рисовой бумаги лег на полированное дерево стола. Корявые, как паучьи лапы, иероглифы были начертаны тусклой, разбавленной тушью. Пока Линь Хуцзяо, облизывая пересохшие губы, что-то быстро лопотал, Сяо Ма переводилтребования бандитов, предсказуемые в своей наглости.
— Двести лянов серебра, — начал он.
Я обернулся к бледному, как лягушачье брюхо, Чжану.
— Вы имеете двести лянов?
Тот покачал головой. Двести лян — это примерно четыреста рублей. Немалая сумма!
— Только сто сорок! — перевел мне Сяо Ма.
— Ладно, с этим понятно. Что еще?
— Еще — десять исправных фитильных ружей. Два больших мешка соли… и пять шариков хорошего, черного опиума.
Ну конечно же. Куда без этой грязи?
— Господин Чжан, в поместье есть опиум?
Тот побледнел еще сильнее.
— Мы не курим эту отраву, и работникам я тоже этого не позволяю! — дрожащим голосом произнес хозяин и уставился в пол. Похоже, он потерял всякую надежду на благополучный исход дела.
— Опиума не будет, — твердо заявил я, повернувшись к Хуцзяо. Торговец испуганно дернулся, решив, что сделка срывается. — Я не торгую отравой. Но… — выдержав паузу, я позволил ему снова обрести надежду, — передай им, что взамен я дам то, что согреет их кровь куда лучше. Три бочонка лучшей рисовой водки, байцзю, с винокурен господина Чжана. Самой крепкой. Той, что валит с ног быка.
Лицо торговца расплылось в заискивающей улыбке. Водка — товар вполне понятный и желанный.
— А что до денег… — взгляд переместился на Чжан Гуаня. Тот стоял у стены, бледный и прямой, как изваяние, и лишь развел руками в жесте бессилия. Все его состояние, все, что удалось собрать, уже лежало на столе — сто сорок лянов серебра.
— Не хватает шестидесяти, — констатировал я. — Вместо недостающего серебра будет золото. Шесть лянов золотого песка. Надеюсь, возражений не будет! — добавил я, кивая Левицкому. Тот без единого возражения извлек из походной казны мешочек из толстой кожи. Золотой песок тонкой, мерцающей струйкой потек на стол. Теплое, солнечное сияние горстки золота в тусклом свете комнаты производило завораживающее впечатление.
Линь Хуцзяо жадно уставился на горку золотого песка. Обмен один к десяти — очень щедро! Конечно, они не будут возражать…