— Не выпускайте никого! — предупредил я Очира. — Если кто-то попытается покинуть селение — хватайте и держите до нашего возвращения. А там мы выясним, что ему под вечер дома не сидится.
Казалось, отряд был укомплектован. Но тут я подумал — а не привлечь ли к операции и «факельщиков»? В конце концов, ведь надо их потихоньку вовлекать в мое войско! А эта стычка — прекрасный шанс оценить, чего они стоят.
Они сидели группами, угрюмые и настороженные, как стая волков, попавшая в новую клетку. Подозвав Сяо Ма для перевода, я обратился к ним.
Я не стал говорить о долге или чести, и заговорил о том, что они понимают лучше всего — о добыче и карьерных перспективах.
— Там, в горах, сидит банда хунхузов, — сказал я, и Сяо Ма переводил, вкладывая в слова ярость и презрение. — Они богаты. У них есть оружие, серебро, женщины. Сегодня ночью мы идем вырезать это гнездо.
Они слушали молча, и в их глазах появился интерес.
— Мне нужны добровольцы. Двадцать человек. Те, кто не боится смерти и хочет отомстить. Те, кто пойдет со мной, перестанут быть рабами. Они станут моими воинами, моей личной охраной. Они получат лучшее оружие из того, что мы захватим, и полную долю в добыче. Остальные останутся здесь, ждать своего кайла. Выбирайте.
Им не понадобилось много времени. Из толпы шагнул вперед один, потом второй, третий. Через минуту передо мной стояло девятнадцать человек. Девятнадцать пар глаз, горевших дикой, застарелой ненавистью. Оружия им не хватило, так что пришлось вооружить их тем, что было — тесаками-дао и бамбуковыми копьями.
Едва собравшись, мы двинулись налегке, освещаемые закатным солнцем. Впереди бесшумными тенями скользили нанайцы. Жену Чжао несли на импровизированных носилках двое бывших няньцзюней — бинтованные ноги, обычные среди знатных китаянок, не позволили бы ей сделать и шагу.
К тому времени, как багровое солнце умерло за дальним хребтом, окрасив небо в цвета запекшейся крови, мы были на месте. С заросшего колючим кустарником перевала открывался вид на логово врага. В глубокой, поросшей лесом лощине, прилепившись к отвесной скале, словно осиное гнездо, темнели строения старого монастыря. Из трубы главной кумирни уже вился ленивый, сытый дымок — бандиты разжигали очаг для своего праздника. В окнах, как желтые глаза хищника, зажигались первые огни.
Короткий жест. Отряд беззвучно растворился в складках местности, впиваясь в склоны, оплетая монастырь смертельной паутиной. Мы залегли, превратившись в камни, кусты, тени — в часть этой древней, безразличной земли.
Над ущельем повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра. Оставалось лишь дождаться, когда яд и хмель сделают свое дело.
Дождаться начала пира стервятников, чтобы превратить его в их собственные поминки.
Глава 9
Глава 9
Время шло. Настала чернильная, безлунная ночь. Старый даосский монастырь, прилепившийся к скале, тонул во тьме. Единственным признаком жизни были тусклые, маслянистые огни в бойницах да разнузданный гвалт, выплескивавшийся наружу.
Внутри шел пир.
Пьяный рев, взрывы грубого хохота и надрывные, фальшивые ноты какой-то песни эхом бились о стены ущелья. Они праздновали. Праздновали удачный выкуп, богатую добычу и собственную безнаказанность.
Я лежал, вжавшись в холодную, сырую землю, и слушал. Каждый этот вопль, каждый аккорд их веселья отдавался в висках. Рядом, не шевелясь, застыли мои бойцы: полсотни монголов Очира, казаки Парамона и Беседина, нанайцы во главе с Ороканом и девятнадцать моих новых «факельщиков», чьи глаза горели в темноте диким огнем. Их лица были нечитаемы, но я чувствовал напряжение, висевшее в воздухе.
Сколько нужно аконита, чтобы свалить полсотни здоровых, пьяных мужиков? Мы с Ичигеном сыпали его в бочонки «на глазок». А если доза слишком мала? Если они просто проблюются и озвереют еще больше? Тогда нам придется брать штурмом. И тогда кровь польется рекой. Наша кровь.
Время тянулось, как смола. Десять минут. Полчаса. Мучительный час. Гвалт внутри не стихал, и с каждой минутой в груди нарастал холодный, липкий страх.
И тут что-то изменилось.
Пьяная песня, которую кто-то затянул особенно громко, вдруг оборвалась на полуслове. Нелепо, будто певцу зажали рот. Наступила короткая, звенящая тишина. А потом ее разорвал другой звук. Не крик ярости. А удивленный, булькающий вскрик.
Раздался грохот опрокинутой скамьи и глухой удар тяжелого тела об пол.