Смех сменился испуганными, вопрошающими выкриками. Кто-то начал кашлять — долго, мучительно, с рвотными позывами.
Я ухмыльнулся в темноту. Жатва началась.
Я поймал взгляд Орокана и кивнул на Сяо Ма и Ичигена.
— Посмотрите. Быстро!
Они бесшумно скользнули во тьму, растворились у стен. Ждать пришлось недолго. Они появились так же внезапно, как исчезли.
— Тай-пен, — прошептал Ичиген, его глаза горели в темноте. — Стены пустые. Часовых нет. Сяо Ма добавил, задыхаясь от волнения: — Все внутри. Двери настежь. Путь свободен!
Я медленно поднялся, хрустнув затекшими коленями. Оглядел своих бойцов.
— Ну что, господа… стервятники? — тихо сказал я, и в голосе моем не было ни жалости, ни злорадства. Только холодный расчет. — Похоже, пир для нас уже накрыт. — Тихо действуем, — прошипел я, собирая командиров в тени стены. — Никаких выстрелов до моего приказа. Только холодное оружие.
Стены монастыря были невысокими, но гладкими. В полной тишине мы подвели коней вплотную к камням, в мертвой зоне, не просматриваемой из бойниц.
Один из монголов, вскочил на седло, и вот он уже на стене. Сверху полетела веревка. Через минуту мы все были наверху. Бесшумно спрыгнув во внутренний двор, мы замерли, растворяясь в тенях.
Картина, открывшаяся нам, была пострашнее иной битвы.
Двор был залит светом догорающих костров. И повсюду… повсюду были люди. Десятки хунхузов. Но они не ждали нас с оружием. Они успешно умирали без нашей помощи.
Один, стоя на коленях, извергал из себя черную рвоту с кровью. Другой, сидя у стены, слепо тыкал тесаком в пустоту, отмахиваясь от невидимых демонов. Третий бился в судорогах, его тело выгибало дугой на утоптанной земле. Тот самый пир который мы слышали, превратился в театр кабуки, поставленный самой Смертью. Аконит работал.
— Добить, — мой шепот прозвучал вот тьме, как шелест змеи. — Тихо. Без шума.
И начался танец со смертью. Мои бойцы разделились и пошли по двору, методично и безжалостно. Монголы работали быстро, как мясники на бойне — короткий, точный удар ножом в сердце или под ребро. Нанайцы действовали как охотники, добивающие раненого зверя.
Но «факельщики»… О, эти упивались моментом. Я видел, как один из них, тот самый с бычьей шеей, медленно, с наслаждением, топтал сапогом горло корчащегося бандита, вымещая всю свою накопленную ненависть. Они не убивали. Они казнили.
Мы почти закончили зачистку двора, когда дверь одного из боковых храмовых зданий с треском распахнулась. На пороге стоял хунхуз с ошалелым, но ясным взглядом. За его спиной виднелись другие.
Увидев нас он взвыл.
Да они трезвые! Вот же ублюдки! Видимо, те, кто предпочитал водке опиум или просто не успел приложиться к бочонку.
Их было не больше десятка, но это были отборные, вооруженные до зубов бойцы. Они с яростным ревом бросились на нас.
— Огонь! — рявкнул я, понимая, что тишина кончилась.
Я выхватил «Лефоше», привычно взводя курок.
Грохот моего револьвера в замкнутом дворе прозвучал как удар грома. Ближайший бандит схватился за грудь и упал.
Но остальные уже врубились в наши ряды. Зазвенела сталь. Один из «факельщиков» сцепился с бородачом, оба рухнули на землю, катаясь и пытаясь всадить нож в горло противника. Орокан отбил удар тесака-дао и коротким движением копья проткнул нападавшему бедро.
Началась яростная, грязная резня.
Двор был наш и зачистку надо было продолжить.
— Внутрь! — рявкнул я. — Добить!
Я, Орокан и двое «факельщиков», ворвались первыми. Комната была пропитана дымом и сладковатой вонью опиума.
За опрокинутым столом, тяжело опираясь на него, стоял главарь этой банды: кривоногий бандит с лицом, изъеденным оспой — тот самый, что принимал выкуп на перевале.
Аконит уже добрался до него. Атамана шатало, грудь хрипло вздымалась, по подбородку текла струйка пены. Но бычье здоровье и звериная воля держали его на ногах. И он был вооружен.
Он вскинул руку, и я на долю секунды замер. В его кулаке был не китайский фитильный пистолет, а тяжелый европейский револьвер.
«Адамс»! Твою мать, «Адамс»! Точно такой же, как у моих людей, купленный в Петербурге!
Выстрел! Пуля сорвала щепу с косяка у моего уха. Я выстрелил в ответ из «Лефоше», но в полумраке промазал. Атаман взревел и, отшвырнув стол, бросился на меня.
Мы сцепились вплотную. Его хриплое дыхание обжигало мне лицо. Он пытался вывернуть мне руку, направить мой же револьвер мне в живот, одновременно лягаясь кованым сапогом. Один из «факельщиков» попытался помочь, но атаман, не глядя, ударил его ногой в пах, и тот рухнул, воя от боли. Крепкий, зверюга!