Это было возвращение домой.
Молодежь с горящими глазами обступила моих бойцов, жадно расспрашивая о боях в далеких горах. Особый восторг вызвали тарбалеты чжугэ ну — диковинное, скорострельное оружие завораживало молодых охотников. Но старики и женщины смотрели на нас иначе. В их взглядах была не столько радость, сколько тревожное ожидание.
Ко мне подошла седая, высохшая старуха, мать одного из воинов, оставшихся с Лян Фу.
— Тай-пен, — сказала она, и Орокан перевел ее тихий, но настойчивый голос. — Скоро пойдет кета. Большая вода несет рыбу. Наши мужчины… они вернутся к путине? Если они не набьют коптильни, зимой стойбище будет голодать.
Наступила звенящая тишина. Радостные крики смолкли. Старуха молча поклонилась и отошла. Вокруг нас образовалась пустота. Нанайцы смотрели на меня с обидой и недоумением. Орокан опустил глаза.
Я смотрел на их замкнувшиеся, отчужденные лица и вдруг понял, какую чудовищную ошибку совершил. Идиот. Они не мои солдаты, связанные присягой. Они — союзники, связанные словом. Их зима, их голод — это теперь моя проблема. Их выживание — это основа моей силы.
Позже, когда сумерки начали сгущаться над рекой, я сам пришел в большой дом старейшин. Они сидели вокруг очага молча, и это молчание было тяжелее любого упрека.
— Я подумаю как быть, и как Вам помочь, приходите через пару дней на прииск, думаю к этому времени будет решение.
В его глазах было облегчение и… уважение. В этот вечер я перестал быть для них просто сильным чужаком, принесшим войну и золото.
Переночевав у нанайцев, мы двинулись к главной базе — прииску Амбани-Бира. Уже на подходе я видел, как он изменился. Вместо горстки разрозненных построек теперь стояло настоящее, укрепленное поселение с высоким частоколом и дозорными вышками.
Не успел я спешиться, как из ворот, расталкивая людей, вылетел Изя Шнеерсон. Его лицо было красным от волнения, а очки съехали на кончик носа. Он подбежал и, забыв про всякие церемонии, вцепился в меня, что-то бормоча на смеси русского и идиша.
— Курила! Шоб ты был здоров и совсем не кашлял! Вернулся!
За ним, кряхтя, спешил старый Кузьмич. Увидев меня, он замер, снял шапку, и по его морщинистому лицу, не стыдясь, потекли слезы. Он бросился мне на шею, бормоча:
— Вернулся, соколик… Живой…
И тут из-за его спины, держась за штанину старика, выглянула маленькая фигурка. Светловолосый мальчишка лет трех, в ладно сшитой рубахе и маленьких сапожках. Он смотрел на меня большими, серьезными глазами — моими глазами. Ваня. Мой сын.
— Папа? — тоненько, но отчетливо спросил он.
Это простое слово ударило сильнее любого вражеского выстрела. Я опустился на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Все бои, все смерти, все золото мира — все это померкло в один миг. Он вырос.
— Да, сынок, — прохрипел я, чувствуя, как в горле встал ком. — Папа.
Он сделал неуверенный шаг, отпустив Кузьмича, и ткнулся мне в плечо. Я обнял его, вдыхая запах его волос — запах дома, тот самый, ради которого я и вел все свои войны.
— Болтает без умолку, сил нет, — добродушно проворчал Кузьмич, вытирая слезы рукавом.
— Все тебя ждал. Каждое утро спрашивал: «Деда, а папа ско-ло?» Вот, дождался, непоседа.
После первых бурных, сбивчивых эмоций Изя, таинственно сверкая глазами, потащил меня в амбар.
— Идем, идем! — шипел он. — У меня для тебя есть сюрприз! Такой сюрприз, что ты упадешь!
Он подвел меня к дальнему углу, где в несколько рядов стояли тяжелые, окованные железом сундуки, запертые на амбарные замки.
— Смотри! — прошептал он с благоговением. — Смотри и плачь! Это все — наше!
Он щелкнул замком и откинул крышку одного из сундуков. Я заглянул внутрь и на мгновение потерял дар речи. Сундук был доверху набит тяжелыми, тускло поблескивающими слитками золота.
— За время, что тебя не было, — голос Изи дрожал от гордости, — мы намыли… больше шестидесяти пудов!
Шестьдесят пудов. Почти тонна. Я быстро прикинул в уме. По нынешним ценам… почти миллион рублей серебром. Миллион. Эта цифра не имела вкуса или запаха. Это была просто абстракция. Абстракция, способная покупать армии, строить заводы и менять судьбу империи.
— Как⁈ — только и смог выдохнуть я.
— Амальгамация, шоб ты так жил как всем желаешь! — восторженно зашипел Изя. — Эта твоя ртуть — это слезы бога! Мы перемыли старые отвалы, те, что считали пустыми! Там было еще столько же! Мы просто выбрасывали его под ноги!