Он снова засмеялся, счастливый и гордый.
— И еще новость! — не унимался он. — Со дня на день ждем пароход из Благовещенска!
Пароход. Вот оно. Судьба сама давала мне в руки все карты. — Отлично, Изя, — сказал я, приходя в себя.
— Значит, так. Я еду в Россию. Через Сретенск и Кяхту. Нужно продать часть этого, — я кивнул на золото, — забрать оборудование, узнать, как дела на Бодайбо и у Кокорева.
Лицо Изи вдруг вытянулось.
— Курила… Серж… возьми меня с собой! — вдруг попросил он, и в его голосе прозвучала непривычная, тоскливая нотка. — Я так соскучился по запаху настоящей кофейни, по хрусту французской булки…
Я посмотрел на него. На этого гениального афериста, который в глухой тайге сумел наладить производство и приумножить наше состояние.
— Не могу, Изя, — ответил я, и мой голос прозвучал жестче, чем я хотел. — Ты нужен здесь. Кузьмич один может и не справиться.
Утром, глядя на сундуки с золотом, я думал не о богатстве. Я думал о дороге. Тысячи верст по земле, где закон — это ствол в твоих руках. Идти с таким грузом без абсолютно надежной охраны — все равно что плыть по реке с пираньями, обмазавшись кровью. Решение пришло само собой: казаки.
Но к атаману едут не с просьбой, а с дарами. Я вспомнил о своем обещании снабжения, данном Гольцову, когда он выделял мне людей для похода в Маньчжурию. Это был не просто подкуп. Это был язык, который в этом краю понимали лучше всего — язык силы и щедрости. Я приказал нагрузить нескольких вьючных лошадей мукой, солью и несколькими бочонками трофейного пороха.
Взяв с собой пятерку людей для статуса, я выехал в Тепляковскую станицу. Она встретила нас лаем собак и настороженными взглядами крепких мужиков, чинивших оружие на завалинках. Это был островок русского мира, суровый и самодостаточный.
Атаман Елизар Фомич Гольцов встретил меня на крыльце своей просторной избы. Его взгляд-буравчик осмотрел меня, а затем с одобрением задержался на груженых вьючных лошадях. Взгляд потеплел.
— С добрым делом пожаловал, господин Тарановский, — пробасил он. — Проходи, гостем будешь.
В его избе, пахнущей деревом и воском, за простым дубовым столом разговор пошел сразу по-деловому.
— Еду в Россию, атаман. По делам государственной важности, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — С большим грузом. Нужен конвой. Десяток бойцов. Плачу по-царски: пятьдесят рублей серебром в месяц каждому, полное обеспечение и наградные по итогу.
Гольцов долго молчал, поглаживая окладистую бороду. Десяток — это серьезная сила, оголять станицу не хотелось, и так не все вернулись после твоего похода.
И в избе повисло молчание. Атаман думал.
— Будут тебе бойцы, — наконец кивнул он, приняв решение. — За такую плату — будут. Да только, — он хитро прищурился, — боюсь, десятком дело не кончится. Слухи о тебе, Тарановский, по станицам летят быстрее птицы. Молодежь вся на тебя смотрит. Говорят, платишь честно, воевать умеешь, и дело у тебя правое. Многие бы государеву лямку на твою службу променяли. Ты бы подумал… о своей сотне. На постоянной основе.
В шоке от такого предложения я лишь кивнул, а вечер пролетел не заметно за разговорами о моих приключениях.
В итоге на прииск не один. За мной ровным строем ехал десяток бородатых, вооруженных до зубов чертей во главе с молодым, но уже битым жизнью сотником — мой новый личный конвой. Первая и главная задача перед дорогой в Россию была решена.
Прошло несколько дней после моего возвращения из станицы. Прииск гудел, как растревоженный улей. Десяток моих новых казаков, с их размашистой удалью и громкими голосами, быстро влились в гарнизон, привнеся в него дух вольницы и порядка одновременно. Весть о моем возвращении и о разгроме хунхузов разлетелась по тайге, и теперь наш Амбани-Бира был не просто прииском, а столицей моей маленькой, дикой империи.
И вот, на исходе третьего дня, дозорные доложили о гостях. Это была не ватага старателей и не торговый караван. На прииск прибыла делегация: десяток седых, морщинистых, как печеное яблоко, стариков с нескольких соседних нанайских стойбищ. Они двигались медленно, с огромным достоинством, и каждый их шаг говорил о том, что они пришли не просить, а говорить как равные. Они ждали, пока я вернусь, чтобы говорить со мной лично.
Я принял их в главной избе, где уже был накрыт стол. Но они не притронулись к угощению.
— Тай-пен, — начал старший из них через Орокана, и в его голосе не было прежнего подобострастия. — Хунхузов на нашей стороне больше нет. Река чиста. Зачем наши охотники проливают кровь в чужой земле, когда дома их ждут сети и семьи? Скоро пойдет кета. Без мужчин мы умрем с голоду зимой.