И началась морока. Процедура сдачи заняла почти три дня! Три дня мои казаки не смыкали глаз, охраняя склад, где под замком и надзором комиссии взвешивали и проверяли каждый слиток, каждый мешочек с песком… Ящики вносили в отдельную комнату с решетками на окнах, где уже ждала приемная комиссия: сам пузатый чиновник, седой, похожий на иссохшую мумию пробирер, два угрюмых жандарма и пара весов — большие, для слитков, и маленькие, аптекарские, для песка.
Началось священнодействие. Каждый ящик вскрывали в моем присутствии. Каждый мешочек с золотым песком высыпали на огромные листы плотной бумаги. Пробирер, вооружившись лупой и пинцетом, долго копался в песке, выискивая примеси. Затем песок осторожно, чтобы не просыпать ни крупинки, пересыпали на весы.
— Пуд, два фунта, семнадцать золотников, — скрипучим голосом объявлял он, и писарь тут же заносил цифру в толстую конторскую книгу.
С самородками было еще сложнее. Каждый крупный самородок пробирер брал специальными щипцами, взвешивал, а затем крошечным напильником спиливал с краю золотую пыль, которую тут же ссыпал в тигель для проверки пробы. Воздух в комнате был тяжелым, пахло сургучом, пылью и неприкрытой, алчной жадностью. Чиновники, хоть и изображали на лицах государственную важность, не могли скрыть блеска в глазах. Они никогда в жизни не видели столько золота разом.
Наконец, когда последний мешочек был взвешен, а последний самородок — отмечен в реестре, наступила тягучая пауза. Комиссия удалилась на совещание, заперев комнату с золотом на два замка и опечатав дверь. Я ждал в кабинете чиновника, и это ожидание было хуже любой пытки. Я ждал, чувствуя на себе цепкие, оценивающие взгляды чиновников, полицейских, каких-то темных личностей, крутившихся у конторы. В глазах каждого из них я видел не только страх и подобострастие, но и черную зависть, и жадность. Наконец, господа чиновники огласили сумму:
— Итого девятьсот шестьдесят восемь тысяч триста двадцать два рубля!
Но вместо ожидаемой увесистой пачки кредитных билетов чиновник, с подобострастной улыбкой, протянул мне лишь одну гербовую бумагу. Это был казначейский билет, свидетельство на предъявителя, удостоверяющее, что Империя должна мне без малого миллион рублей.
— Получить всю сумму наличными, разумеется, вы сможете только в Иркутске, в отделении Государственного банка, — пояснил он, видя мой вопросительный взгляд. — У нас здесь таких денег, сами понимаете, не водится.
Я молча взял бумагу.
— А смогу я получить деньги где-то ближе Иркутска?
— Маловероятно! Разве в Чите… Как думаете, Константин Демидыч?
— Да нет. Отродясь там столько денег не было! — не согласился другой чиновник.
Вот тебе здравствуйте! Я посмотрел на гербовую бумагу, затем на лоснящееся лицо чиновника. Миллион на бумаге — это хорошо, но мне нужны были и наличные. На дорогу, на мелкие расходы, на взятки, в конце концов.
— Понимаю, — сказал я. — Но хотя бы часть, тысяч пять-десять рублей, я могу получить сейчас? Ассигнациями.
Чиновник тут же состроил скорбную мину, разведя пухлыми руками.
— Увы, господин Тарановский, никак невозможно! — пропел он с искренним, как казалось, сожалением. — Вся сумма уже внесена в реестр, и на нее выписан единый казначейский билет. Разделить его никак нельзя. Процедура-с…
Он явно получал удовольствие от этой мелкой бюрократической пакости, от возможности показать свою власть над человеком, чье богатство его так раздражало. Но я был не из тех, кто отступает.
— Процедуру можно и изменить, — сказал я холодно, глядя ему прямо в глаза. — Если, конечно, есть желание помочь крупному государственному промышленнику. Или вы хотите, чтобы я отправил депешу в Иркутск, господину Корсакову, с жалобой, что его подчиненные на местах саботируют развитие края?
Упоминание имени генерал-губернатора подействовало, как удар хлыста. Чиновник сжался, его лицо вытянулось.
— Ну что вы, что вы, помилуйте… — забормотал он.
Он метался по кабинету, листал толстые конторские книги, что-то шептал подозванному писарю. Видно было, что он отчаянно ищет выход из положения, в которое сам себя загнал. Наконец, после долгого совещания, решение было найдено. Громоздкое, нелепое, чисто русское по своей сути.
— Можно сделать так, — объявил он с видом человека, совершившего подвиг. — Мы… э-э-э… аннулируем этот казначейский билет. Уничтожим его по акту. А взамен выпишем вам новый, на сумму, скажем… без пяти тысяч. А эти самые пять тысяч вы получите у меня из кассы. Наличными. Ассигнациями.