— Хм, — кашлянул он. — Вынужден признать, аргумент весомый. Затруднительно идти против воли монаршей особы! Пожалуй, стоит еще раз пересчитать наличность. Подождите в приемной, господин Тарановский. Думаю, мы сможем что-нибудь для вас изыскать.
Две сотни рублей бесследно исчезли в ящике его стола. Через полчаса, после долгого шуршания бумаг и пересчета пачек, мне вынесли мои деньги. Бюрократическая машина Империи, смазанная известным образом, заработала с удивительной скоростью. Так или иначе, в итоге свершилось: мне выдали предписание на получение в Государственном банке причитающихся мне девятьсот пятидесяти восьми тысяч триста двадцати двух рублей!
Следующей моей целью была Иркутская контора Государственного банка. Солидное, внушительное здание из серого камня, с огромными, забранными решетками окнами. Именно здесь, как я помнил из бумаг Изи, год назад был открыт основной текущий счет акционерного общества «Сибирское Золото».
Оружие, разумеется, пришлось сдать у входа, отчего я сразу почувствовал себя голым. Меня, как крупного вкладчика, проводили в кабинет самого управляющего — важного, седовласого господина с холодными, пронзительными глазами. Я представился и попросил предоставить мне выписку по счетам Общества.
— Да, господин Тарановский, наслышаны о ваших… успехах, — сказал он, и в его голосе мне почудилась легкая ирония.
Он отдал необходимые распоряжения. Пока клерк, шурша бумагами, готовил выписку, управляющий любезно расспрашивал меня о трудностях золотодобычи в Приамурье. Наконец, бумаги были готовы. Управляющий пробежал их глазами, и его брови едва заметно поднялись.
— Могу вас поздравить, — сказал он. — Дела вашего Общества идут неплохо. Господин Сибиряков буквально на днях внес свой первый пай — весьма значительную сумму.
— Он оплатил акции? — небрежным тоном спросил я.
— Именно так!
Черт. Мои надежды развеялись в прах.
Тем временем управляющий протянул мне все причитающиеся бумаги — денежные средства на девятьсот пятьдесят восемь тысяч, а также мои акции СибЗолота на 2 миллиона рублей — и любезно проводил к выходу. Все вместе это составило нехилый пакет. Мы прошли через общий операционный зал, и уже в дверях управляющий негромко произнес:
— Однако, Владислав Антонович, позвольте дать вам дружеский, неофициальный совет. Будьте осторожны!
Я вопросительно посмотрел на него.
— Вашими счетами и деятельностью вашего Общества, — он произнес это почти беззвучно, — очень пристально интересовались. Буквально на прошлой неделе к нам приходил официальный запрос… от Губернской жандармской управы. Мы, разумеется, предоставили лишь самые общие, дозволенные законом сведения. Но… интерес у них к вам неподдельный. Так что будьте предельно осторожны в своих делах и словах.
— Благодарю! — задумчиво протянул я, и уже взялся за дверную ручку, как вдруг застыл на месте.
— Эвано как! Господин «Тарановский» собственной персоной! Да еще и с жандармами на хвосте! Вот те раз! — послышался над ухом густой мощный бас.
Заслышав это, я похолодел, а рука сама собой скользнула под сюртук, наткнувшись на пустую кобуру револьвера.
Глава 19
Обернувшись на этот раскатистый оклик, от которого, казалось, задребезжали стекла в окнах, я оторопел. В массивном дверном проеме Иркутской конторы Государственного банка, словно в раме из заснеженной улицы и спешащих по делам прохожих, стояла дородная, колоритная фигура. Ба! Да это же мой старый «монгольский» знакомец, — иркутский купец второй гильдии Никифор Семеныч Лопатин.
За два года, что мы не виделись, он раздался вширь, его суконная поддевка едва сходилась на внушительном животе, а русая борода лопатой стала еще гуще и окладистее. В руке он держал тяжелую трость с массивным набалдашником из зеленого нефрита — признак купеческого веса и солидности, а красная, словно начищенный самовар, физиономия расплылась в лукавой, озорной улыбке. Он смерил меня с ног до головы нарочито-оценивающим взглядом, от моего дорогого, сшитого в столице сюртука до атласного цилиндра в руке и золотой цепочки от часов, выглядывающей из кармана жилета.
— Ба! Кого я вижу! Уж не сам ли господин… — он сделал театральную паузу, будто пытаясь вспомнить. — Смотри какой важный стал! В Монголии, помню, ходил оборванцем, в пыли по уши, а тут — фу-ты, ну-ты! И сюртук аглицкого сукна, и цилиндр атласный, перчатки лайковые, часы с цепочкой, да и брюхо, видать, сытое… Да и звали тебя, помнится мне, как-то по иному, а? Что-то я запамятовал… Толи Курила, толи Серж?