В его голосе гремело чистосердечное, почти детское изумление, смешанное с неподдельным любопытством. Управляющий банком, бросив на меня подозрительный взгляд, откланялся. Служащие и посетители банка с интересом оборачивались на нас. Надо срочно заставить его унять воспоминания!
— Кто старое помянет, тому — сами знаете, Никифор Семеныч! — улыбнулся я в ответ, но, видно, улыбка моя вышла такой нехорошей, что добродушное бахвальство на его лице тут же сменилось настороженностью.
— Тоже верно… дело-то прошлое, быльем поросло, — торопливо согласился он, поняв, что затронул опасную тему. Он огляделся по сторонам, на казенные стены банка, и махнул рукой. — Да и уши лишние тебе, вижу, ни к чему! Коли такая встреча, грех не обмыть! Пойдем-ка в ресторацию к французу, расскажешь мне, откель ты такой важный, как гусь индейский, выскочил!'
Через полчаса мы уже сидели в лучшем заведении Иркутска — ресторане «Эрмитаж», который держал какой-то предприимчивый француз. Зал был отделан с показной, аляповатой роскошью, рассчитанной на сибирских нуворишей: зеркала в золоченых рамах, алые бархатные портьеры, а с эстрады гремел оркестр, мешая без разбору оперные арии с камаринской. Но кухня, как уверял Лопатин, была отменной, да и половые в белоснежных голландских рубахах, подпоясанные шелковыми кушаками, сновали между столами с расторопностью, какой не увидишь и в столице.
Заказав аршинную стерлядь на уху, икру в серебряном ведерке и графин перцовой настойки, я, опуская самые кровавые и опасные подробности, начал свой рассказ. Об амурской эпопее, о войне с хунхузами в дикой Маньчжурии, о создании акционерного общества «Сибирское Золото».
Лопатин слушал, и по мере моего рассказа его красная физиономия становилась все более и более изумленной. Сначала он лишь одобрительно крякал, при упоминании имени кяхтинской «чайной королевы» Верещагиной он удивленно присвистнул, от фамилии московского воротилы Кокорева — уважительно ахнул. А уж когда на авансцене моего рассказа появился сам Великий князь Константин Николаевич, Лопатин торопливо, почти испуганно, перекрестился, глядя на меня, как на невесть откуда явившееся чудо.
— Ну, ты и фрукт!' — наконец произнес он, когда я закончил, и тут же залпом, по-мужицки, опрокинул в себя полную рюмку перцовки. — Вот ведь как судьба-то человеческая поворачивает… Знал бы, с кем тогда в фанзе китайской балакал… А я-то, старый дурак, думал — беглый какой, аль просто бродяга с фартом…
Он не договорил, лишь с силой стукнул кулаком по столу, и по его лицу я понял, что наша «случайная» встреча была подарком не только для меня, но и для него.
— Так, значит, «Сибирское Золото»… это твое дело? — спросил Лопатин, подавшись вперед через стол, и в его глазах загорелся острый, деловой огонек. — А я-то, старый пень, хожу кругами, прицениваюсь, да все никак решиться не могу!
— Что так? — удивился я. — Дело верное, Общество устроено с высочайшего соизволения. Я сам с Великим князем, вот прям как с тобой сейчас разговаривал!
— Верное-то верное, да уж больно душок от него дурной пошел по Иркутску, — он наклонился ко мне еще ближе и заговорщицки понизил голос. — С тех пор, как в нем Сибиряков объявился. Михал Александрыч, — Лопатин презрительно скривился, — мужик хваткий, спору нет. Но токмо хватка у него — медвежья. Где прошел — там другим места нет. Под себя все гребет. Я как услыхал, что он к твоему делу примазался, так и отступился. С ним каши не сваришь — либо обманет, либо сожрет. Мы с его семейством давно на ножах…
— Ну, Главный управитель-то — я, — усмехнулся я. — Тарановский — такая теперь моя фамилия!
— Дак, а мне-то откуда знать! — хлопнул он себя по ляжке. — Знал бы я, что за Тарановским ты стоишь, ей-богу, без раздумий бы влез! Да как же узнать-то было? Слыхал только — столичный фрукт, поляк какой-то. А что это ты, Серж… э-э-э… Владислав Антонович, я и в уме не держал!
Смотрел я на его раскрасневшееся, полное искреннего азарта лицо и понимал — кажется, я нашел то, чего мне так не хватало. Союзника.
— Слушай, а что тебе, Никифор Семеныч, в золоте? — спросил я. — Ты же чайный торговец, по типу Верещагиной?
— Был король, да весь вышел, — вздохнул он тяжело. — По той же самой причине, что и Аглая Степановна полезла в это дело. Чай-то теперь пароходами возят, из самого Лондона. А то и напрямую из Кантона да Бомбея. Через Кронштадт, через Одессу… Наша кяхтинская торговля, почитай, вдвое упала: обороты не те, цены смешные. Конец нашему делу приходит. Вот и ищу, куда капиталы пристроить, пока не поздно.
Он помолчал, допивая настойку.
— Я ведь приценивался к вашим акциям. Даже хотел было на триста тысяч взять. Приготовил уже, в банке отложил. Да как представил, что придется с Михал Александрычем за одним столом сидеть, а он еще и управителем там главным хочет заделаться… так и плюнул. Под него ложиться — себя не уважать. Так те триста тысяч у меня и лежат без дела.