Кровь отхлынула от моего лица. Я был так уверен в своей правоте, в силе закона, который я так тщательно изучал. Но Лопатин говорил о другом законе. О законе тайги, который я, казалось, уже начал понимать.
— Что предложишь? — глухо спросил я, устраивать стрельбу не хотелось, это и по мне может ударить.
— Идти выше, — просто ответил купец. — К самому главному медведю. К генерал-губернатору Корсакову. Только он может такого, как Сибиряков, приструнить. Если захочет. А чтобы захотел, ему надо не просто бумаги показать. Ему надо доказать, что ты — сила поважнее Сибирякова будешь. Что с тобой выгоднее дружить, чем ссориться.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Поэтому, Владислав Антонович, медлить нам нельзя ни дня. Как только доберемся до Иркутска — надо действовать. Быстро и решительно. Иначе этот медведь проснется. И тогда он сожрет и нас, и все твои бумаги.
На это я лишь оскалился. Много кто пытался меня сожрать, да… Господину Сибирякову придется занять очередь!
Мы въехали в Иркутск, когда зима уже взяла город в мертвую хватку. Стоял мороз не менее 40 градусов, снег под полозьями розвальней даже не скрипел, а как будто звенел. После дикого, чистого безмолвия тайги, столица Восточной Сибири оглушила. Скрип сотен полозьев, крики извозчиков, густой, жирный дым из бесчисленных печных труб, который смешивался с морозным паром и висел над улицами серой, удушливой пеленой. Здесь кипела своя, не менее жестокая, чем в тайге, жизнь.
Сняв комнаты в трактире и отдохнув, с утра я направился в контору Лопатина. Время было дороже денег. Никифор Семеныч был уже там, и встретил меня с тревогой и ворохом бумаг.
— Плохи дела, Владислав Антонович, — начал он без предисловий, наливая мне обжигающего чая. — Медведь наш проснулся. И ревет на весь Иркутск.
— Что такое? — спросил я.
— А то, — Лопатин с силой бросил на стол толстую папку. — Встречный иск подал. Пока ты по тайге рыскал, он тут бумаги марал.
Я открыл папку. Витиеватый почерк стряпчего, гербовые печати… и цифра. Цифра, от которой у меня на мгновение потемнело в глазах. Шестьсот тысяч рублей.
— Он заявляет, что все это время снабжал прииски из своего кармана, — глухо пояснил Лопатин. — Требует зачесть эти расходы… в качестве оплаты за его неоплаченный пакет акций. И еще с нас взыскать разницу.
Я откинулся на спинку стула. Картина прояснилась с ослепительной, циничной ясностью. Гениально. Просто и гениально. Он не просто защищался. Он нападал. Он пытался не просто сохранить свою долю, но и вернуть контроль, представив себя главным благодетелем, а меня — наглым самозванцем, явившимся на все готовое.
— Шестьсот тысяч… — пробормотал я. — Да за такие деньги можно было каждого рабочего в Бодайбо год шампанским поить и икрой кормить. Он что, их там в собольи шубы одевал?
— Вот и я о том же, — кивнул Лопатин. — Но бумаги у него в порядке. Счета, накладные… все честь по чести. Комар носа не подточит.
— Значит, подточим, — я стукнул кулаком по столу. — Значит, найдем того комара.
Я подозвал одного из моих «следователей», Иванишина, который ждал в приемной.
— Ты и Никифор Семеныч, — начал я, и мой голос звенел от холодной ярости. — С этого часа занимаетесь только одним. Мне нужны имена. Всех, у кого Сибиряков закупал провизию и фураж. Всех до единого.
— Так они ж его люди, Владислав Антонович, — усомнился Лопатин. — Правды не скажут.
— А мы не будем спрашивать. Мы будем покупать. — Я посмотрел им в глаза. — Найдете подставного купчишку, дадите ему денег. Пусть идет к этим поставщикам и закупает у них тот же товар. Крупную партию. Муку, овес, мясо… все, что есть в накладных Сибирякова. Мне нужны реальные цены. И реальные бумаги.
Услышав мой план, Иванишин хищно усмехнулся. Такую работу он знал.
— А я, — я взял чистый лист бумаги и грифель, — займусь простой арифметикой.
Я заперся в кабинете. У меня были все данные с Бодайбо: точное число рабочих, нормы довольствия, цены на перевозку от Лены до приисков, которые я знал до копейки. Цифры ложились на бумагу, складывались в таблицы. Пайка на человека в день, фураж на лошадь, стоимость доставки пуда груза… Это был мой мир. Мир XXI века, где логистика и расчеты решали все.
Через два часа, сравнив свои выкладки с той чудовищной цифрой в иске Сибирякова, я рассмеялся. Он завысил расходы не на десять, не на двадцать процентов. Он завысил их минимум втрое.
Нда…. Похоже, этот тип действует с поистине сибирским размахом! Это была не просто попытка обмануть суд. Это откровенная, наглая, уверенная в своей безнаказанности пощечина. И я собирался вернуть ее. С процентами.