Конверт всё ещё раздувался в моём кармане, напоминая о тайне. О тайне? Нет, для меня это больше не тайна. Выходя за ворота, я не мог удержаться, чтобы не прошептать:
— Он выполнил своё обещание.
Я — старейший друг Флорана. Из нас двоих он был младше, и, несмотря на это, он на протяжении долгих лет юности не прекращал оказывать на меня странное влияние, от которого я плохо защищался. Я до сих пор вижу пятнадцатилетнего юношу, уже изящного в своей уверенности, знающего, как завязать галстук, удобного в одежде, кладущего руки в карманы, который был великолепен и довольно худ. Его вытянутое лицо было бледно-янтарного цвета, поскольку его отец, богатый торговец ромом, был женат на девушке смешанной крови, которая, по словам капитана дальнего плавания, танцевала «сапатеадо» в каракасских кабачках и не была жестока с матросами. Она умерла по прибытию в Бордо так же скоро, как и её верная обезьяна. Флоран рос в двойном страхе гувернантки-англичанки и своего отца, который напивался тафии словно грузчик и приводил домой дочерей порта с синими волосами и карминовыми губами.
В ту ночь, когда он притворялся спящим на своей маленькой кроватке, он услышал тяжёлые шаги по лестнице, икоту и женский смех. Дверь открылась, и он разглядел в ореоле лампады обнажённую шею и бледную маску, сквозь которую светились немного страшные чёрные глаза. От этой дамы пахло мускусом и, я не сомневаюсь, джином. Но она любовно прижала не смевшего плакать малыша. И она шептала, целуя его кудри:
— Мой прекрасный малыш Дик, мой прекрасный малыш Дик, баю-бай, дитя, баю…
Внезапно вошёл отец. Тыльной стороной руки он схватил женщину за побледневшее лицо, повалил её за землю и стал бить палкой в коже гиппопотама, неосознанно повторяя:
— Зачем ты трогаешь этого ребёнка? Зачем ты трогаешь моего ребёнка?
После каждого удара женщина сворачивалась, словно змея. Хорошо избив, он вытолкнул её наружу. Затем взял свой носовой платок и вытер лицо ребёнка.
Флоран никогда не забывал этой ночи. Многие вещи оставили в нём свой отпечаток, вещи слишком далёкие, чтобы быть ему известными, но пришедшие издалека, из маленького порта Южных морей, где останавливались лавировавшие контрабандисты с красным перцем.
Несмотря на жестокость, невообразимые фуляры и тяжёлую золотую цепь, украшенную тигровым зубом, Флоран не возненавидел своего отца. Между двумя запоями этот рыцарь тафии взял ребёнка за руку с лаской кормилицы. Он убаюкал его, картавя креольскую песню:
порождавшую мысли о колибри, о Поле и Виргинии, о вулканах с сахарными головами под шафранным небом. После этого он впился в своего малыша взглядом, затуманенным алкоголем и ностальгией. Но алкоголь сделал своё дело раньше, чем он успел подумать об окончательном переходе без остановок и границ. От него Флоран получил круглое наследство и довольно сложную наследственность. Флорану было жалко отца, достопочтенного импортёра Натаниэля Мартена.
Что касается меня, я познакомился с Флораном в Париже, куда его привёз опекун. Мы жили в одном доме; мы посещали одни и те же классы. Я завидовал своему другу из-за его вкуса, сдержанности и утончённости. Казалось, он презирает меня, но я старался не злиться. Мы жили в тесном уединении, из которого он, впрочем, на мгновения сбегал. В его жизни были бегства, тёмные, навсегда оставшиеся для меня чуждыми, побеги, в которых я не мог последовать за ним и которые он ревностно держал в тайне. Я думаю, он любил иногда по вечерам одиноко бродить или запирался у себя в комнате, чтобы насладиться романтическими ядами. Я боюсь его улыбки в уголках губ, улыбки, появлявшейся на его лице в скверные дни, когда любопытство во мне брало верх, позволяя задать неуместный вопрос.
Став главой клиники моего учителя Л…, я поселился в новом доме и стал реже видеться с Флораном. Мы встречались с ним примерно раз в неделю в маленьком английском баре на квартале Сен-Лазар, где стаут уважали не меньше, чем пудинг с почками или фруктовый пирог. Пинты, смешавшись с металлом, блестели, отражая полированное красное дерево. Это был весёлый уголок в стиле Диккенса, где душа и тело получали уравновешенную теплоту. Однако это удобство не всегда могло развеять тревогу, которая порождала во мне догадки о том, что двигает моим другом. Он поворачивался ко мне лицом, барабанил по скатерти, в то время как я пытался занять его внимание. Юность изменила его лицо, но кудрявые волосы, которые он страдальчески тщетно пытался сгладить, окружали его ореолом, всё ещё молодили его лоб. Я восхищаюсь его грацией и небрежностью, немного утомлённой и надменной. Он ощущал это негласное почтение моей симпатии, и мне в ответ прощалось то, что он считал моим непониманием его поведения.