— Мы далеки, — сказал Трамье, — от этого адского города, именуемого Парижем.
— Я всё равно хотел бы оставаться проклятым, — прошипел Леминак.
— Слушая ваши разговоры, — ответила Мария Васильевна, — я думаю об ужасном контрасте этой души и этого пейзажа, этой жизни и нашей в эти дни. Кажется, что мы воссоединились на высоком пике, в снегах, что наши ноги проходят по трагическим судьбам людей. И мы, столь холодные, столь чистые, столь светлые.
— В ожидании спуска, — вздохнул Хельвен.
— Что, в конце концов, думаете вы о Флоране? — спросил Трамье. — Он поэт, аскет, безумец?
— Я думаю, — сказал Ван ден Брукс, — поэты, и ваш друг в том числе, всегда ищут девушек, потому что в них живёт жестокое сластолюбие низменной любви, а также по множеству других причин, которые я называл раннее.
Однако Мария молчала и ничего не спросила, профессор открыл таинственную тетрадь, предпочитая рукописи неврастеника звёздному небосводу.
Глава IX. Ван ден Брукс читает беллетристику. История двух молодых людей из Минданао
В это утро Хельвен собрался вместе с капитаном Галифаксом и отметил, что они по-прежнему отклонялись миль на тридцать на норд-норд-вест. Они шли в неизвестную сторону.
— По какому пути мы идём, капитан? — равнодушным тоном спросил он.
Галифакс остановил на нём взгляд своего единственного глаза.
— Так, — сказал он, — вас интересует путь?
— Да, — ответил англичанин. — В молодости я неплохо разбирался в парусной навигации и знаю о состоянии корабля после стольких звёзд и глубин.
Он тут же покаялся в этом неосторожном признании.
— Понравилось бы это г-ну Ван ден Бруксу, — сказал Галифакс с мрачным видом, едва шевеля губами.
Высокая фигура торговца хлопком показалась на палубе.
— Молодой человек, — продолжал одноглазый, и внешне нельзя было различить, говорит он или нет, — молодой человек, скромность — доблесть истинного моряка. Будьте скромны, будьте скромны, сохраняйте при себе все ваши познания в навигации, как это и подобает художнику.
Хельвен удивлённо посмотрел на склонившегося над картой моряка.
— Здравствуйте, — сказал он, — какова скорость?
— Шестнадцать узлов, — ответил капитан.
— Отлично.
Хельвен присоединился:
— Даже очень отлично для яхты.
— О! — сказал Ван ден Брукс, — «Баклан» не любительская лодка.
— Я подозревал это, — едва слышно ответил англичанин.
Он вовремя закусил губу.
Ван ден Брукс взял молодого художника за руку и начал прогуливаться по кораблю, что являлось священным обрядом путешествия и неизменным ознаменованием начала. Он увидел всё быстрым и непогрешимым глазом.
У руля, раскинувшись в ещё не свёрнутом гамаке, Лопес курил. Он качал красивой темноволосой головой и надевал на запястье тонкий золотой браслет.
— Встань, — сказал Ван ден Брукс. — Не время сиесты.
Человек поднялся и удалился, не извинившись. В этих его чертах было необычайное выражение меланхолии.
— Какой странный матрос! — сказал Хельвен.
— Да, это один из тех молодцов, из которых выходят поэты, монахи, убийцы, иногда даже хулиганы. Они способны убить в целях удовлетворить своё желание или отомстить; они способны умереть за кого-то в случае необходимости. Лопес отправился на каторгу. Я взял его с собой. Он не забыл. Но он ленив, горд и серьёзен…
Ван ден Брукс добавил:
— У него горе. Он очень хорошо поёт. Он плохо кончит.
— Не понимаю, — сказал Хельвен.
— No matter, boy, — ответил торговец.
Они постучались к Марии Ериковой, вспенивавшей волосы перед зеркалом.
— Не желаете ли, — спросил Ван ден Брукс, — проводить меня до теплицы. Вы расцветёте. Вчерашние цветы, должно быть, высохли…
— Хорошо. Вы самый утончённый хозяин.
— Я, — сказал Хельвен, — желаю написать портрет Лопеса…
— Какая идея! — воскликнула Мария. — Он некрасив. Он смугл и сух, как сигара.
В маленькой стеклянной оранжерее, за которой ухаживал ботаник-китаец, полной орхидей, чёрных или пурпурных, с оранжевыми или синими жилками, цветов, кровоточащих словно раны, зевающих, словно рты или вульвы, разбитых огромными бархатистыми пестиками, торговец выбрал двоих самых прекрасных чудовищ и протянул их русской.
— Не желаете ли третьего? — галантно спросил он.