Я решил привязаться к этим детям. Когда каноэ приблизилось, мои люди дали сигнал, и вскоре на борту моего корабля, где я предлагал им подарки, обосновались чистые дети раджи Минданао. Угощение входило в их собственные услуги, и я развлекал их, показывая своё оружие, карты и несколько ракушек с Галапагосских островов. В это время шлюп отплыл, наслаждаясь бризом с зюйд-веста. Гребцы-негры оставались в каноэ, терпеливо дожидаясь возвращения молодых господ, издавая крики. Но стая матросов вернула им разум, и они убежали под громкие удары весел, в то время как мы славно прошли мимо длинных берегов.
В первую очередь я думал о том, чтобы предложить радже приличную сумму за его отпрыска. Но, странное дело, дети не выказывали сильного желания увидаться с семьёй. Он очень быстро признались в своей привязанности, я понял её и решил оставить их у себя на борту. Эти двое очень ревностно окружали меня и придавали очарование моим долгим часам уединения в Океане. Их лица, игры, ласковые манеры и теплота прельстили меня.
Казалось, брат и сестра сильно привязались. Однако через некоторое время я не мог не заметить, что настроение Джеолли — так звали молодого человека — как-то омрачилось; неведомая печаль грызла его, и я, несмотря на все свои старания, не смог узнать её причину.
Отношения Джеолли со своей очаровательной сестрой, радовавшей меня своими шутками, были очень странными. То ласковый, то зверский, то буйный, то нежный, он издевался над бедняжкой: его раздражительность доходила до крайности, а раскаяния были не менее пылкими. Я долго не мог найти источник такого настроения. Но однажды я догадался, что Джеолли ревновал.
Молодого принца пожирала эта страсть, приводящая к убийствам или самоубийствам, самая сладкая и притягательная: Джеолли ревновал ко мне. Что за загадочный повод толкнул этого молодого человека наброситься на меня с такой рвением? Вот уж чего я не могу сказать. Ласки, маленькие подарки, расточаемые мной для его сестры, по всей видимости, мучили его, однако он справедливо получал и свою долю. На самом деле я вообще не делал преимуществ. Но хватало и того, что девушка не оставляла меня равнодушным, чтобы злополучная страсть разорвала его тотчас.
Однажды я нашёл брата и сестру рыдающими, в объятьях друг друга. Джеолли убаюкивал девочку, жаловавшуюся на сильные боли, и слёзы струились из её глаз. Он прижал её к своему сердцу и называл самыми сладкими именами. Тревога сминала его черты.
«В чём дело?» — взволнованно спросил я его.
Он не ответил и указал на трясущееся тело девушки.
Я не знал, что это может быть за болезнь, а у нас на борту не было врача. Она жаловалась на боли в животе, руки извивались, а черты лица уже искажались.
Что касается Джеолли, он осыпал сестру поцелуями с таким жаром, что я остался изумлён. Иногда он казался жертвой жесточайшего горя.
Потрясающая мысль озарила мой дух.
Я побежал к шкафу, где хранилась бутылка мышьяка, при помощи которого я делал чучела морских птиц. Шкаф был открыт.
Когда я вернулся, мне было достаточно увидеть Джеолли, чтобы бутылка упала мне на ноги, и её содержимое было уничтожено.
Бедняжка умерла ночью, и её хрупкое тело, привязанное нами к мешку с драгоценными камнями, которые она носила, медленно погрузилось в темную глубь моря.
Я никогда ничего не говорил Джеолли, но негодяй остался благодарен мне за то, что не был повешен на бом-брам-рее.
Индус остался невозмутим под золотыми потоками божественного света, в дыму курильницы, словно опекун Гробниц.
— Пойдёмте на воздух, — сказал Ван ден Брукс. — Море прекрасно; «Баклан» прошёл шестнадцать узлов. Хорошо жить, мадам.
Глава X. Колдовство. — Разговор о грехе
Кто эта, восходящая от пустыни как бы столбы дыма, окуриваемая миррою и фимиамом, всякими порошками мироварника?..
Этот разговор оставил странный след в русской. Ван ден Брукс казался ей теперь существом чудовищным, парящим над Добром и Злом (о которых она, впрочем, не имела никакого представления, как, замечу между делом, и большинство из нас), организующим справедливость и несправедливость, с божественной непоследовательностью, которое должно было испытать все человеческие страсти, соединив в себе, что очень ему подходило, скептицизм и всемогущество, то вибрирующим, то саркастичным, покрытым флегмой и сожжённым внутренним пламенем, которое угадывалось, без примечательного отражения, в этом закрытом лице.