— Я уверен, что это будет и последний раз, Галифакс. Вы соберёте весь экипаж в десять часов на палубе в круг, с виновными в центре. Ступайте, капитан.
— Хорошо, месье.
И Одноглазый Галифакс удалился, катясь на своих дугообразных ногах.
В течение часа Леминак, в безупречной «белизне», бродил по коридору между каютами. Слова Трамье преследовали его всю ночь, и Мария Васильевна Ерикова стала ещё более очаровательной в его глазах, когда он прибавил к её собственным прелестям эту пышную судьбу: земля Кавказа и Сибири, плантация и т. д. Где, чёрт возьми, Трамье почерпнул эти сведения?
«Эти врачи знают всё, — подумал он. — У женщин нет от них секрета.»
И это соображение укрепило его в намерении начать с этого же дня усердно ухаживать, несмотря на молчаливого Хельвена.
Адвокат перед зеркалом слегка затянул шафранного цвета бабочку лучшего вкуса, пригладил свои бакенбарды и легко, очень легко, наклонил свою корабельную фуражку. Как раз в этот момент, по воле рока, Мария Ерикова открыла дверь своей каюты, застав галантника на месте.
— Как противно, — сказала она, — что за утренняя элегантность!
— Ваше присутствие её оправдывает, дорогая мадам.
— Уже пошли комплименты. Какая досада! Я, радующаяся прожить эти несколько часов в одиночестве, в компании сущих морских волков.
— Сущие морские волки потеряли свою грубость в компании с вами и стали сущими ягнятами.
— Тем хуже… — сказала Мария Васильевна. — Я ненавижу ягнят, оленей и других робких и мягких животных.
Ничуть не смутившись, Леминак протянул ей руку. Она отказалась, но согласилась пройтись с ним по палубе.
— Какое прекрасное утро! — произнёс Леминак с лирической напыщенностью. — Какое наслаждение — жить в подобные дни, как неожиданно! Помните, я думал, что нам суждено быть на банальном пакетботе, жить во Дворце среди современного уюта, тенниса, цыган и покера! Но поезд ушёл, и вот мы разместились на восхитительнейшей из яхт, хозяин которой, правда, немного эксцентричен…
— Вы правда так думаете?
— Да, Ван ден Брукс — очень странная личность.
— Я очень верю, — отрывисто сказала Мария.
— Хм, — засомневался Леминак. — Это стоило слышать в баре.
— В любом случае, мы признательны ему за уникальное путешествие.
— Уникальное, говорите вы. Увы… нельзя надеяться собрать столь избранное общество дважды. Какие очаровательные спутники! Трамье…
— Я очень люблю доктора, — уверила его Мария.
— Это любезный Хельвен…
— …
— Я уверен, что он талантлив.
— Не заметила, — высказалась Мария.
— Это, вне всякого сомнения, не имеет значения. Мы часто не видим живопись…
Как только он произнёс эти слова, художник возник из люка и приблизился к ним.
— Мы плохо говорили о вас, — улыбнулась мадам Ерикова.
— Вам разрешено говорить, — кланяясь, отозвался Хельвен, и, глядя на Марию, подчеркнул обращение «вы», что очень взбесило Леминака.
— Вы видели дельфинов? — добавил он.
— Нет.
— Тогда пойдёмте.
Он повлёк её к поручню. Всё вокруг корабля подскакивало от пенистого шествия чудищ. Они ныряли среди фыркающих искр.
— Говорят, это означает приближение к земле, — сказал Леминак.
— Уже! — прошептала Мария.
— О! — сказал Хельвен, — мы ещё не увидим Сидней, не беспокойтесь. Должно быть, на пути остров.
— Да, — произнёс голос позади них. — Здесь мой остров, остров Ван ден Брукс. Не желаете ли сделать остановку?
— Но тогда, — возбуждённо задрожала Мария Ерикова, — вы настоящий Монте-Кристо!
— Простите, мадам, — сказал Ван ден Брукс, — но здесь мои люди, и у меня с ними счёты относительно небольшой детали внутреннего порядка. Пять минут, пожалуйста.
Раздался свисток. Весь экипаж, в полном порядке, собрался в круг на палубе. На всех была одежда из серой ткани и берет, заломленный на ухо. В центре стоял Одноглазый Галифакс в белой фуражке с золотистыми полосками, а в нескольких шагах от него, с закованными в кандалы ногами, находились подозреваемые в похищении рома, Лопес и Томми Хогсхед.
Негр был страшно уродлив: лицо, едва заметное сквозь пышную массу волос, челюсть гориллы. Губа была разбита, струя крови, казавшаяся фиолетовой, текла на подбородок. Это был почти голый человек с прекрасными мускулами под чёрной гладкой кожей.
Что касается Лопеса, то Мария Ерикова с тревогой смотрела на него. Заметив это, испанец страшно побледнел. Он был прекрасен благодаря своими андалузским глазам, глядящим далеко и жестоко, следам чёрной щетины на губах, матовому лицу. Чёрная прядь выскальзывала из-под берета на глаз. Вокруг окаймлённого железом запястья было кольцо, золотое, совсем тонкое, сверкавшее: это браслет.