Вокруг них замыкался круг, который образовывали квартирмейстеры, два белых механика, шофёры-негры, запасные матросы, почти все белые, и повара-китайцы.
Ван ден Брукс прорвал круг.
— Начнём с того, — закричал Лопес, вертя скованными железом руками и устремляя глазом отягощённый ненавистью взгляд, — начнём с того, что вы не имеете права…
Голландец повернулся к нему зелёными очками, после чего тот замолк.
— Эти два человека повинны в воровстве и пьянстве. Они должны быть наказаны. Я суверенный хозяин на своём борту. Пусть будет услышано мною сказанное. Давайте, Хопкинс.
Хопкинс вышел из круга. Это был рыжий человек с шеей быка и глазами альбиноса. Он держал в руках плеть.
Хопкинс подошёл к Томми Хогсхеду и положил ему руку на плечо.
— На колени… — сказал он.
Исступлённый негр стал на колени, согнув спину.
Рыжий матрос закатал правый рукав. Все увидели его волосатое предплечье; волосы сверкали вокруг синей татуировки: она изображала якорь и два клевера.
— Это ужасно, — сказал мадам Ерикова, нервно схватив Хельвена за руку.
— Это возмутительно, — прошипел Леминак. — Подобные сцены невыносимы.
Был ли он услышан? Ван ден Брукс незаметно повернул голову, и адвокат замолчал.
Кошка-девятихвостка засвистела. Раздался вопль.
Длинная бледная полоска появилась на чёрной спине два раза, три раза, пять раз. Негр кусал пол вспенившимся ртом.
— Достаточно, — сказал Ван ден Брукс. — Отпустите его.
Хопкинс снял кандалы. Негр был свободен от всяких оков.
— Вот, — добавил Ван ден Брукс, — опущенный палец.
Гигант подошёл к хозяину, стал на колени и поцеловал его обувь.
— Иди, — сказал Ван ден Брукс. — Я тебя прощаю.
— Это просто рабство, — прошептал Леминак в шею Марии Васильевны. — Сейчас другая эпоха. Я доложу консулу.
Мария Ерикова взглянула на матроса-испанца. Лопес ждал. Он был бледно-серого цвета; уголки глаз налились кровью.
Хопкинс подошёл к нему.
— Отпустите его, — сказал Ван ден Брукс. — Он свободен.
— Разойтись, — приказал Галифакс.
Люк поглотил матросов.
Ван ден Брукс, со сверкающей на ветру бородой, стоял на носу, преобладая над бичуемыми солнцем судном, людьми и морем.
Глава XIII. Ночной дух
Воды краденые сладки, и утаенный хлеб приятен.
— Великолепный, — сказал Леминак этим вечером, имея в виду хозяина корабля, — Великолепный — не кто иной, как рабовладелец, и я запишу события этого утра в дневник.
— Это было бы очень великодушно, — сказал Хельвен, — учитывая, что вы его гость.
— И потом, — сказала Мария Ерикова, — люди принимают его. Томми Хогсхед поцеловал обувь, а ведь мог задушить его.
— Ван ден Брукс разумен. Именно так нужно управлять людьми. Рабство хорошо идёт.
— Я полагаю, — сказал профессор, — что можно управлять женщинами таким образом, который применял Ницше: «Вы идёте к женщине? Не забудьте кнут!»
— Ба! — сказала русская, — лучше быть избитой, чем пренебрежённой.
— Восхитительный принцип, — пробормотал адвокат. — Увы… Мы другие французы…
— Тише, — сказал Хельвен, — вот он.
Высокий силуэт Ван ден Брукса показался из тени.
— Надеюсь, — сказал он, обращаясь к доктору, — мы поймём этим вечером судьбу Флорана. Признаться, ваш рассказ заинтересовал меня в частности, и я обнаружил в дневнике вашего друга большое количество собственных соображений.
— Да, — ответил Трамье. — Я рассчитываю закончить эту трагическую историю; скоро наступит развязка.
Свет лампы окружал ореолом голову академика, и колыбельная горькой воды аккомпанировала его чтению.
Он начал читать:
«Я всё ещё был нежно мил.
Красота Лии, естественная культура и грация её духа навлекали комплименты мужчин и досаждающие действия женщин. Меня радостно уважали, и я был на волоске от того, чтобы всерьёз поверить, что я обрёл счастье. Мужское тщеславие столь мощно, что может даже пересилить любовь. Иногда я считал себя по-детски несчастным, думая о волнах радости, нахлынувших на меня в тот момент, когда я открыл гордые двери салона, и все головы обратили взоры на появление Лии. Начало было настолько резким, что я неистово сжал кулаки, и мне было суждено самое тяжкое во всём мире наказание усмирить возникавшую на моих губах улыбку, вызванную гордостью и красотой. Дерзость других женщин ограничивалась умением прогибаться перед красотой столь же независимой. Что касается желаний мужчин, они шумели вокруг моей спутницы, словно докучливый хор мух. Я смеялся, ибо был уверен, что любим.