Лия прекрасна. Этим вечером я наблюдаю, в то время как она, сидя за своим фортепиано, поёт мне голосом контральто душераздирающую lied Шумана:
Гостиная утонула в тени, как и тело Лии; я же, сидя в самом дальнём углу комнаты, чувствовал себя невидимкой, покрытым волнами мрака и музыки. Только лицо моей спутницы лучезарно возникло из полумрака в сверкании волос, лица и рук, которые легко касались блестящих матовых клавиш или неистово сжимали аккорд. Волнение пробегало дрожью по открытой шее; влажные губы приоткрывались; глаза казались увлажнёнными тёмной водой. Сверхчеловеческая красота парила над ней и преображала её и без того чистые черты.
На мгновение я почувствовал, что переношусь к старым наслаждениям; казалось, я слышу внутри себя колебания таинственной гармоники; казалось, я снова погружаюсь в волны океана, который, в течение нескольких непередаваемых дней, сворачивал меня в свои морщины, забытые временем и судьбой. Я не могу оторвать взгляд от этого идеального овала, который, позолоченный светом, погружался в тень, словно божественный образ, вдруг проявляющийся на воде волшебного зеркала. Я больше не чувствовал серьёзной и страстной песни, которую она пела: я не слышал ничего, кроме биения моего сердца, ибо оно теперь заполняло всё пространство между невидимой толщей стен. Моё сердце сильно билось; казалось, пульсация моих артерий трясла закрытую комнату как таран. Лия находилась перед моими глазами, одетая в этот серафический блеск, каким была она для меня, в то время как мои губы ещё не прикасались к её рту. Я созерцал её, преклоняясь как поглотитель опиума перед видением, возникшим под действием блаженного наркотика.
Если бы она осталась такой, замороженной в этом экстазе, окруженная ореолом тени! Почему пришла ты ко мне, недоступная Лия?
— Любовь моя, вы грустите? Эта музыка причиняет вам боль?
— Я вижу вас, любимая. Я не слышу музыки. Мне достаточно видеть вас.
— Ты любишь меня, — сказала она. — Я чувствую.
И она приблизила ко мне свой рот.
Но дух проскользнул между нашими губами.
Я отказался под предлогом мигрени, и, униженный, поднялся в свою комнату.
Как тяжела ночь. Я открываю окно. Липы и каштаны в саду не взволнованы дрожью. Какой странный запах исходит от листвы; это запах сока, тошнотворный, томный. По ту сторону тёмной массы деревьев находится подобное Млечному Пути гало города. Я думаю об улицах, о бульварах, об огромных звёздных фонарях, о фасадах театров и мюзик-холлов, нарумяненных фиолетовым светом, о роящейся тьме толпы, где ты близок к накрашенным женщинам, где открываются волны ароматов. Я думаю о пыльной весне больших городов, о лихорадке, прилипающей к ладоням, о садах, ветра которых носят пыльцу сквозь заселённые желаниями улицы. Я думаю об освещённых окнах, где голые горла сгибаются, вдыхая вечерний аромат, под наэлектризованным небом, бледнеющим от сладострастного и едко выдыхаемого миллионами тел и миллионами ртов тумана. И город зовёт меня, задохнувшийся, угнетённый, душный под чёрным поясом листвы, изорванный странными опасениями, готовый отдаться, голый, всем людям, всем желаниям, мне.
Лия вернулась в комнату. С бесконечными предосторожностями я запер дверь на ключ. Хорошо смазанный замок не издал никаких звуков. Предосторожность, впрочем, не нужна, поскольку Лия не назойлива, и мне несколько больно из-за фальшивой мигрени. Но мне нужно остаться одному, наедине с собой, эгоистично, в маленьком углу общего дома. Мне нужно избежать господства любви, жадности нежности, нужно объяснить себе неудовлетворённость.
Полосы света скользят под дверью, и я слышу тихие шаги, шуршание шёлка и белья, весь изящный манеж женщины, совершающей ночной туалет. Тело Лии прекрасно, как мякоть молодого миндаля. Оно изгибается во всех объятиях; оно гибкое и тонкое; оно пламенное. Кровать, очень широкая и очень низкая, обтянутая льном, ждёт нас: комната пахнет ирисом и янтарём; дверь с окном приоткрываются, впуская запах ночного сада. Скрытая ясность падает с лампы; в этой полутени Лия, стройная и белая, появляется в муслине и в одиночестве ждёт.