Хельвен готов был поклясться, что Ван ден Брукс осторожно облизнулся.
— Чтобы дать блаженство Флорану, нужно всё человеческое несчастье. Ему нужны девушки, отдающие за кусок хлеба своё тело первому встречному, терпящие самые презренные контакты, для которых постоянное занятие — ложиться на спину, с утра до вечера и с вечера до утра, останавливаясь в специальных кварталах, в закрытых домах, насильно питаясь развратом и алкоголем, становясь тяжелее и апатичнее вьючных животных или сглатывая подолгу накапливающиеся ненависть и желчь. Что может быть утончённее, чем попросить любви у этих машин удовольствия, заставить их внезапно ощутить человечность и позволить снова впасть в несчастье или ещё более зверское равнодушие? Хорошая игра, не правда ли? Ваша болезнь была изыскана, доктор.
— По правде говоря, — сказал Трамье, — я никогда не смотрел на вещи под таким углом.
— Да, всё человеческое страдание. Квинтэссенция результата — в этой цивилизации зверских хозяев и грубых рабов, такова она для некоторых художников — удовольствие от страданий, поиск наслаждения в несчастии. Взгляните на их рты, заикающиеся от жалости, и на их глаза, сверкающие желанием. Взглянем же и спросим себя, не похожи ли мы на них.
— Не наслаждаемся ли мы порой своей собственной болью? — сказал Хельвен.
— О, сколько раз! — воскликнула Мария Ерикова, начертив во тьме белую линию, на конце которой, словно драгоценный камень, блестела сигарета. — Сколько раз! Когда я была маленькой девочкой, мне случалось проснуться и поставить ноги на ледяной пол до тех пор, пока мороз, подобно ожогу, не начинал колоть. Я возвращалась в кровать и получала удовольствие от полученной боли. Почему?
— Сначала неосознанно, — продолжал Ван ден Брукс, — а затем и сознательно, мы начинаем получать удовольствие от чужого страдания. Взгляните на саму любовь, она сливается воедино с болью. Возлюбленные превращают поцелуи в жестокие укусы, никогда не оказывающиеся настолько жестокими, насколько им хотелось бы. Кровь порой бьёт ключом под их губами, и они с наслаждением пьют её.
— Дикая страсть, — сказал Леминак тихо, боясь вызвать недовольство Марии Ериковой, восклицание которой выражало удивление.
Но Ван ден Брукс жестоко продолжал, направив зелёные очки на почувствовавшего сильную неловкость адвоката.
— Не совсем так. Вы не знаете диких, месье Леминак. Пожалуйста, я вам объясню. Это куда более безобидные животные, чем наши цивилизованные. Культ боли и страсть к ней приходят поздно. Сочетание усложняется всеми разновидностями ингредиентов. Религия, ум, культура — всё это оттачивает наш инстинкт жестоким наслаждением.
Смирение — это ли не высшее наслаждение отшельников? Это ли не что-то иное, от чего нас отвернул жестокий инстинкт? Как хорошо причинять себе боль, не так ли, мадам Ерикова? Вы русская, вы понимаете это лучше, чем французы, хотя среди них есть хорошие мастера психологии пыток.
— Действительно, — сказала Мария Ерикова, — есть опьянение, которого мои славянские братья с готовностью ищут.
— Человек любит причинять страдания и то, что причиняет страдания. Собака любит хозяина, который бьёт её. По всему миру от одного конца к другому происходит этот постоянный обмен. Мы купаемся в боли.
Последние слова Ван ден Брукс произнёс ещё исступлённее. Была в его голосе сдержанная неистовость, поразившая пассажиров. Сам Трамье, задремавший в кресле-качалке, вздрогнул. Лёгкое беспокойство охватило всех. Вопреки привычке, мадам Ерикова ушла и спаслась, не взяв руки Хельвена. Последний, пожав руку Ван ден Бруксу, услышал, уходя, как торговец хлопком, глядя на разбросанные созвездия, прошептал:
— Бог — не более, чем художник ужаса.
Часть третья. Остановка
Глава XV. Хельвен на собственной шкуре испытывает женскую хрупкость
Viros illustres decipis
Cum melle venenosa.
— Завтра, — сказал Ван ден Брукс своим гостям, — нам откроется вид моего острова, и я полагаю, что вечером мы можем высадиться на берег.
— Неужели вы действительно король необитаемого острова? — воскликнула Мария Ерикова. — Хельвен был прав… — Она со смехом повернулась к художнику.