Пока Мария опускала на свои щёки облако пудры, предназначенной для того, чтобы придать лицу цвет по моде дня, пока она пробегалась палочкой кармина по своим губам, к которым прикасались многие случайности, трепала перед зеркалом слегка взъерошенные волосы, Хельвен верил в красоту жизни и вечную молодость мира.
Он верил, а тем временем наступила ночь.
Этим вечером на борту «Баклана» не рассказывались истории. Ночь была слишком волнующей в своей одинокой бесконечности, с роением звёзд, с шумом волн и стонами попутного бриза, так что пассажиры чувствовали, что нужно воздержаться от слов. Сам Леминак молчал. Когда приближалось место остановки, одиночество и тишина в последний раз опьяняли всех.
Ван ден Брукс погрузился в раздумья. Мечтания белого человека были глубоки; они, вне всякого сомнения, были смешаны с тёмными водами, двигаясь так же, как и последние, без отдыха. Маленькие коронки дыма исходили из его рта, и каждый раз при этом борода его светилась красным огнём под отражением короткой трубки, словно горн, то потухающий, то снова разгорающийся.
«О чём может грезить этот человек?» — заинтересовалась Мария.
Она испытывала тайную досаду при мысли, что грёзы, вероятно, не были связаны с ней.
Хельвен был рядом с русской и искал руку, которую она крайне искусно то опускала, то тянула к себе. Художник был слишком счастлив, чтобы не видеть в этом доказательства почти победившей любви и всё ещё сдержанной добродетели.
Мария Ерикова тоже грезила. Увы! предметами её грез не были уже не молодой прерафаэлит и не опьяняющие послеполуденные минуты в салоне покачивающегося в оцепенении сиесты корабля. Она наивно вспоминала, как после скромных рук и страстей художника улыбалась тому, кто не улыбался никогда.
Хельвен был очень удивлён, увидев, как она, сославшись на мигрень, встала первой и ушла в каюту.
Мужчины остались одни.
— Объявляю, — кисло сказал адвокат, — конкурс на развитие следующей темы: «Роль мигрени в психологии женщины, её природа и разновидности, её первое появление в истории.»
— Мигрени давали разные имена, — сказал доктор Трамье. — Сначала её относили к испарениям. Сегодня её считают, наряду с кризисом нервов, главным достоянием читателей Поля Бурже.
Хельвен, переполненный чувством беспокойства, которые уже грызло его бедное счастье, зашагал по палубе и в конце концов ушёл вперёд под предлогом астрономических исследований.
— Его наблюдения будут хороши, — сказал Леминак, — ведь он уже на Луне.
Палуба «Баклана» была довольно долго покинута пассажирами, звёзды начинали бледнеть, и в это время тёмная фигура выглянула из трюма. От ясности нескромной звезды сверкнул случайно выпавший из шёлковой сетки локон. Мария Ерикова, завернувшись в длинную шаль, тайно проскользнула во тьму, как будто боялась взгляда невидимого вперёдсмотрящего.
Казалось, корабль был покинут пассажирами и напоминал призрачное судно, идущее наугад через необъятность. Лишь силуэт вахтенного был пятном тени. На мгновение в тишине раздался стон мачты со спущенными парусами.
Мария притаилась под такелажным мостиком. В эту минуту никто не мог увидеть её лицо, но её сизые глаза блестели, должно быть, довольно ярко; она комкала тонкий лист бумаги, который приколол к её туалету дерзкий негодяй, не нуждающийся в том, чтобы его называть. Разумеется, ни Леминак, ни застенчивый Хельвен не осмелились бы сделать подобное в каюте, рискуя быть принятыми за воров или грубиянов, на которых мог донести болтливый стюард. Дверь была учтиво открыта с помощью поддельного ключа, а в таком деле нужно техническое образование, которого (как нам кажется, к сожалению) не получали сыновья нотариусов и бакалейщиков.
Русская, чувствуя тот острый вкус любопытства, который многих дочерей Евы привёл к гибели, поспешила прочесть строки, нацарапанные карандашом, рукой, менее умелой в каллиграфии, нежели во взломе замков, и возмутилась лишь затем. Послание было написано на жуткой смеси французского и испанского языков, но смысл был достаточно ясен: этот космополит был причиной того, что она рискует подобным образом, ища на палубе…