— Это остров? — спросила Мария.
— Это остров, — ответил хозяин корабля, — мой остров.
— О! я хочу взглянуть… — взмолилась русская.
Она взяла подзорную трубу, но поклялась, что ничего не увидела.
— Терпение, — сказал Ван ден Брукс. — У вас будет время рассмотреть его во всех подробностях, и, по правде говоря, у него нет недостатка в особенностях.
— Ваш корабль, — сказала Мария, — должен называться Тишина, а ваш остров — Тайна; сами вы — лишь гигантский вопросительный знак. Ненавижу вас.
В возбуждении от нового приключения, во внимании к этой остановке, которая обещала быть такой странной, Мария забыла обо всём, что произошло накануне. Хельвен, который, весь в своей добросовестной раздражительности, собрал воспоминания об Экклезиасте, Отцах и Церкви, о древних и современных поэтах, о моралистах, обо всём, что позорило женскую невинность, бессмертную тему литературных произведений, Хельвен, который подверг свою душу испытанию всеми этими обстоятельствами, и не думал напоминать о злоключении, неприятном для него, но столь нелестном для неё.
Капитан Джо весело резвился на правом плече торговца хлопком, в то время как Жалкий Джек, серо-красный ара (да простит он меня за то, что в данной истории играет лишь второстепенную роль… впрочем, это дело времени) устроился на левом. Мудрый советник Ван ден Брукса должен был держать отчёт, ибо хозяин корабля произнёс странное изречение.
— Ночные купания, — сказал он, и пассажиры посмотрели на него с изумлением, — ночные купания ничего не значат для голоса.
— ???
— Да, — прибавил он, — один из матросов, способности которого к пению небезызвестны вам — помните, мадам? — имел неосторожность слишком размечтаться о звёздах и, что ещё более опрометчиво, попытаться нырнуть ночью в эту вероломную, но столь привлекательную воду. Прощаю беднягу, это был поэт. Какое опьянение испытывает предающийся этим фосфоресцирующим волнам, которые и золото, и вода, и огонь одновременно; какое опьянение испытывает тот, кого Тритон обрызгивает драгоценностями под ласковым взором Гекаты. Увы! боюсь, он больше не споёт.
— Лопес? — сказал Хельвен.
— Именно Лопес. Я предупреждал, что голос принесёт ему несчастье. Я хотел сказать, что у него слишком богатое воображение.
— Это несчастье случилось на борту? — спросил профессор с беспокойством.
— На борту, хм… Скорее за бортом, — ответил Ван ден Брукс. — Но это всё не важно. Это детали внутреннего порядка.
Мария стояла не шелохнувшись. Ничто на её лице не обнаружило охватившего её ужаса.
— О! — произнёс Ван ден Брукс, — чувствуете запах — запах моего острова?
Профессор засопел, адвокат напряг ноздри.
— Ничего не чувствую, — одновременно заявили оба.
Но Ван ден Брукс с наслаждением втягивал слишком тонкий для грубый ноздрей аромат.
— Это мои леса, — в каком-то исступлении прошептал он, — мои леса розовых, сандаловых и апельсиновых деревьев, мои холмы, синеющие от чайного мирта, где цветут аронниковые поля, мои равнины, покрытые урожаем, где собирают опьяняющий кава, мои затенённые реки, по которым несутся золотые блёстки, мои водопады, мои пастбища, мои плетни из шелковицы, весь этот аромат земли обетованной, земли моих людей, наконец, моего королевства, которое есть королевство Бога.
— Я по-прежнему ничего не чувствую, — прошипел раздражённый этим лиризмом адвокат на ухо Хельвену.
— О! — сказал последний, — я тоже ощущаю аромат вашего острова, месье Ван ден Брукс. Он восхитительно благоухает.
— Я тоже… — сказала Мария Ерикова.
— Вот и земля, — со странной торжественностью произнёс Ван ден Брукс.
Сначала не было ничего, кроме неприметной точки, затем мало-помалу в окуляре подзорной трубы появились тёмные полосы лесов, светящиеся точки разбивающихся с пеной волн.
— Вершин не видно, — сказал Ван ден Брукс. — Они скрыты под облаками. Но там есть горы, и к ним медленно поднимаются равнины и леса, словно просители, шествующие в алтарь. Иногда они извергают огонь и ужас, ибо на вершинах пребывает Дух.
— Значит, на острове живёт Бог? — иронически спросил Леминак.
— Вы сами это сказали, — серьёзно ответил торговец.
Адвокат, которого Хельвен толкнул под локоть, не стал настаивать, дабы не оскорбить религиозные убеждения столь личные, как убеждения г-на Ван ден Брукса, который в этот момент менее всего проявлял склонность к шуткам.