Глава XX. Человек, который хотел быть Богом
Из сего узнаешь, что Я Господь: вот этим жезлом, который в руке моей, я ударю по воде, которая в реке, и она превратится в кровь.
Это послеполуденное время купало весь остров в такой ласке, что путешественники почувствовали, как постепенно рассеивается неловкость, вызванная произошедшим в тайнике. Выйдя на свет, они поддались успокаивающему очарованию этого места, где под всегда одинаковым небом на своих стебельках томились, не увядая, цветы.
— Вот, — сказала Мария Ерикова, — цветы увядают и не стареют.
— В самом деле, — ответил адвокат, — дряхлость изгнана с этой земли.
Профессор объяснял Хельвену, что Ван ден Брукс, безусловно, проявлял признаки психических расстройств, главным из которых была мания величия.
— Впрочем, — прибавил Трамье, — он, когда не имеет доступа к тому, что однажды может привести к пагубным последствиям, надо признать, совершенный человек, очень вежливый и дружелюбный с гостями.
Художник, похоже, не уделял должного внимания его диагнозу, и присоединился к Леминаку и Марии Ериковой, взявшей Ван ден Брукса за руку.
— Вы идёте? — спросила Мария Хельвена. — Мы собираемся пройтись по острову под руководством его короля.
— Простите, — сказал Хельвен, — я предпочитаю остаться на взморье и набросать несколько эскизов.
На самом деле молодой человек почувствовал, что одержим жгучей потребностью остаться в одиночестве. Он всегда мечтал о приключениях, и Приключение предстало пред ним. Ван ден Брукс был поистине главным героем романа, очень таинственным, может быть, даже довольно опасным, что приукрасит последние главы истории. Действительно, что значили эти ужасные увечья, эти робкие поклонения туземцев торговцу хлопком? Что значила выжженная деревня? Художнику вспомнились все слова Ван ден Брукса, и некоторые из них приобрели весомость. Хельвен вспомнил вечер, когда торговец, повернувшись лицом к звёздам, проронил: «Бог — не более, чем художник ужаса.»
И тем не менее в этот день, несмотря на Приключение, в этой любопытной атмосфере, напоённой одновременно райским спокойствием и неясными угрозами, в этом благоухающем и, может быть, насыщенном тонкими ядами воздухе, художник, прежде жаждавший сильных эмоций, прилёг на прибрежный песок, измученный той усталостью, которую Отцы Церкви окрестили lœdium vitæ. Мария Ерикова, конечно же, не была чужда этой усталости, но печаль Хельвена выходила за пределы простого любовного злоключения: она вмещала лабиринты острова, коралловые рифы, горделивые вулканы, тёмную эмаль неба и волнения Тихого океана. Ему на ум пришла фраза Ницше, и, когда он произносил её, глаза его наполнились слезами: «Прежде говорили,,Бог»», глядя на далёкие моря…».
Он встал. Решив изгнать романтические настроения, он пошёл через лес в направлении, противоположном тому, в котором двигалась маленькая группа людей. Тишина была глубокой. В сплетениях веток и листьев, которые он отводил, чтобы проложить себе дорогу, внезапно мелькнули в кустах биения вспугнутых крыльев; потом вновь воцарилась тишина, и в лес не проникал даже шум моря. Запах растений и деревьев был почти удушающим; неясные ароматы сгущались под этим сводом, как в хорошо закрытой курильнице. В висках у Хельвена застучало. Он тотчас поспешил отыскать поляну, вдохнуть порывы, шедшие с моря, увидеть над головой кусок свободного неба. Тростью он скосил лианы, срубил низкие ветки, делая отверстие плечами вперёд.
Наконец луч солнца проник через менее плотную листву. Он вздохнул.
Тогда в тишине раздалось гиканье, столь сильное стенание, что оно словно выходило из леса и побеждало пространство горьких вод, проходя сквозь деревья и холмы, как косяк стонущих журавлей. Это было монотонное, хрипловатое моление беспредельного отчаяния.
Хельвен вздрогнул. Это остров таил в своих благоухающих складках ещё более мучительные боли?
Отклонив ветви, он увидел перед собой поляну нежных трав. В её центре, расположившись по кругу, предаваясь литургическому плачу, сидели несколько человек.
Солнечный свет, стекавший по их голым телам, мерцал маленькими серебристыми чешуйками. Под шорох листьев они встали и пошли перед гостем, повернув к нему свои белые лица, на которых вместо глаз были лишь алые глазницы. У некоторых не было носа, а рты были изъедены открытыми язвами.