Ужас пробежал по лицу Хельвена. Он утонул в лесу, преследуемый Проказой.
Гости г-на Ван ден Брукса уже воссоединились за столом, когда художник вошёл в столовую с всё ещё бледноватым лицом.
— Где ты, чёрт возьми, пропадал? — спросил адвокат.
— Я был на очень живописной прогулке, — ответил Хельвен.
Торговец посмотрел на молодого человека с большим интересом.
— Нам жаль, — сказал он, — что ваша жажда одиночества отдалила вас от нас.
— Если Его Величеству будет угодно, — сказала Мария Васильевна, обходившаяся в тот момент с Ван ден Бруксом как с оперетточным государем, — мы завершим вечер в том самом Храме, который он нам сегодня показал и где нам хотелось бы совершить богослужение в честь Властелина Маков.
— С удовольствием, — сказал торговец. — Опиум — одновременно мудрый советник и повелитель грёз. С ним можно хорошо поспать в нашей компании на твёрдых лакированных подушках. У меня хороший наркотик. Это не как в Париже, где втягивают дросс.
— Браво, — сказала Мария.
— Что касается меня, — вставил Трамье, — я воздержусь, но с удовольствием за вами понаблюдаю.
Хельвен и Леминак кивнули, и все отправились в курильню.
Фонари, украшенные уродливыми птицами на красном фоне, освещали местность. Полагаем, все наши читатели знакомы с творчеством Томаса де Квинси, Киплинга или по крайней мере Клода Фаррера; они избавят нас от необходимости расширять малоэффективные и несколько безвкусные описания. Любители такого колорита прибегнут к предпочитаемым ими авторам; что касается любителей самого наркотика, они знают о его чудодейственности, и одно его название вызывает в их памяти Дворец Красоты, который никакая глагольная и стилевая барахолка не в силах отделать.
Вскоре тёмный свод погрузился в тишину, и, окружённые лампами, зашипели тщательно обжаренные комки, запах которых незабываем. Индус приготовил трубки. Мария Ерикова, впрочем, отказалась от его услуг. Она слишком увлеклась удовольствием от размягчения священной капли на конце иглы на трещащем золоте пламени.
Леминак вскоре почувствовал боль в сердце, но был тактичен и не жаловался. Профессор осторожно приобщался к искусственному Раю. Что касается остальных, они курили, не говоря ни слова, первые трубки.
Вскоре эта элизийская ясность, созданная опиумом, это послеполуденное томление, ничуть не ослаблявшее великолепия образов, вторглись в сознание курильщиков. Даже профессор медленно упивался ароматом, который постепенно напитывал стены, циновки, ткани, ночь.
Они в это время были подобны Вкушающим Лотос, севшим вечером на жёлтый песок страны, где ничего не изменилось, на побережье волн между луной и солнцем.
Когда они затем скользнули на изысканные откосы смерти, послышался голос, сходный голосу Ван ден Брукса, но никто не мог отличить его от своих мыслей:
— Вы приняли меня, о гости, — говорил Хозяин Корабля, — вы приняли меня за торговца хлопком? Должно быть, ваш рассудок был помутнён, а ваши глаза слепы? Так вы ещё не видите, кто я? Так вы ещё не понимаете смысла моих слов? Король — подумаете вы. Нет, Бог.
— Бог, — сказал Трамье. — Кто это сказал?
Он повернул голову на подушке.
«Какой пьянящий аромат», — подумал он.
— Да, Бог, — продолжал голос. — Я Бог этой земли и Бог этих людей. Они поклоняются мне, и я располагаю земными плодами, плотью и кровью моих людей.
Конечно, прежде я был лишь человеком. Но это было мне недостаточно. Я хотел быть Богом. Я стал им.
Вот я ступил на эту землю — и эту землю среди других благословил Господь. Буйные ветра не дуют; роса увлажняет растения; солнце и луна ласкают землю своими лучами; море нежно омывает её берега. Мой остров был садом наслаждений, чашей радости, кораблём невинности.
Я видел мужчин и женщин с гармоничными телами и украшенными цветами лицами. Они жили голыми и не ведали своей наготы. Остров предоставлял в изобилии то, в чём нуждались его дети; они не трудились. Не имея собственности, они не ненавидели друг друга. Напротив, они дружили и объединялись друг с другом, согласуясь с собственными вкусами и временем; они отдалялись друг от друга прежде, чем усталость перерастала в отвращение; и любовь не была для них ни острым лезвием, ни поглощающим огнём, ни безжизненной глупостью. Заря и сумерки оседали на их домах, как тихая стая голубей. Даже смерть носила бесхитростное одеяние; она брала их за руку, и они следовали за ней, веря, что она вела их на другой остров, где цветы были ничуть не менее красивыми, воздух — благоухающим, а небо — ярким.