Три человека заняли места за столом. В комнате было темно; при свете лампы, висевшей на тяжёлой цепи, на стенах вырисовывались слоноподобные тени. Индус занимал свой пост. Внезапно, до начала сервировки, перед гостями возник стоящий перед стулом Ван ден Брукс, лицо которого тонуло во тьме.
Проникшийся чувством театра Леминак испытывал сильное желание произнести: «Приятного аппетита, господа…».
Но голос покинул его.
— Простите, — сказал торговец. — Интересы моих людей вынудили меня провести этот день вдали от вас. Завтра я это исправлю.
— Вы всё извиняетесь, месье, — сказал профессор, — а мы не можем отвлечь вас от выполнения дел столь важного министерства. Время, проведённое нами здесь, оставит в нашей памяти неизгладимые воспоминания. Увы! всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и…
— Едва ли, едва ли! — сказал торговец.
— Тем не менее, — настаивал ошеломлённый профессор, — нам нужно отплывать, и отъезд должен быть близок…
— Да, но… — произнёс Ван ден Брукс в манере Панурга.
Когда стали разливать ликёры, Леминак решил не вмешиваться. Торговец за ужином обнаружил идеальные расположение духа и добродушие, сожалея об отсутствии мадам Ериковой.
— Боюсь, местный климат ей не подходит, — сказал доктор.
— Ошибаетесь! Нет более здорового климата, — ответил счастливый обладатель Острова.
Прошли в курильню. Сигары и алкогольные напитки были тем, за что гости, тепло тронутые своими желудками, не могли не восхвалить хозяина в своих сердцах.
«Честно говоря, — подумал Трамье, — это безобидный и непостоянный сумасшедший.»
— Какая очаровательная встреча! — воскликнул хозяин Острова. — Как приятно иметь рядом с собой людей вашей величины и вашей культуры, мои дорогие друзья, такому, по правде говоря, бедному отшельнику и грубияну, как я. Вы приносите мне ароматы цивилизации, плодов которой я не вкушал очень долгое время. Радость расположения и дружбы надолго покидала моё сердце: вы вернули мне её. Спасибо вам за то, что вы сделали. Я никогда не забуду наших бесед, сладости ночей, когда мы, собравшись вместе, вели дискуссии о великих проблемах души и жизни на палубе «Баклана»…
— Кстати, — сказал Хельвен, — куда отправилась яхта?
— Отплыла на Суматру, — сухо произнёс Ван ден Брукс.
— Но ведь… но ведь… — начал Трамье.
— А моя конференция! — воскликнул Леминак. — Моя конференция определённо не удалась.
— Действительно… действительно… — задыхаясь, сказал Трамье, — вы очень гостеприимны, месье, но гостеприимство имеет границы…
— Мы не можем бесконечно оставаться на вашем острове, — настаивал Леминак.
— И как теперь отплыть? — снова заговорил профессор.
И ухом не поведя в ответ на эти наперебой твердимые жалобы, торговец сладостно выпустил дым своей «гаваны». Он очень искусно выдыхал кольца. Его взгляд остановился на Хельвене, и он улыбнулся, как будто тот хранил доверенную ему тайну. Смущённый и раздражённый молодой человек отвернул глаза.
Наконец торговец хлопком разразился смехом, и весь дворец содрогнулся. Должно быть, так трясся Олимп во время веселья Зевса.
Он ударил себя по бедру, выпустив в сторону потолка беспорядочную струю дыма, борода его просияла от ликования, и он объявил:
— Вы больше не отплывёте.
При этих словах все оцепенели.
Зевс Джута выпрямил свою высокую фигуру, и с бородой на лице, с сигарой меж пальцев, стал ходить по курильне.
— Ах да! — тихо голосом произнёс он, считая, видимо, слишком очевидную весёлость неуместной, — за кого вы меня принимали? За молодого оленя-молокососа, за расслабленного филантропа, за… (скромность не позволяет нам привести понятие, которое он тут использовал). Ах! мои друзья, мои бедные друзья, вы причиняете мне боль. Я верил, что вы менее тупы.
Итак, вы что же, думали, что можете так просто отправиться в морское путешествие за счёт отца Ван ден Брукса, пить его шампанское и виски, курить его сигары, баловаться сытной едой, а потом снова сесть на мою галеру, вернуться к своим делами и поминай как звали?
Нет, ягнята мои, вы недооценили своего хозяина.
Ваш хозяин желает, чтобы вы остались. Вы останетесь. Честно говоря, здесь не так уж и плохо. Климат замечателен для больных ревматизмом. Вместе с тем, наш дорогой профессор страдает подагрой, и вы, остальные, вне всякого сомнения, тоже имеете зловещую предрасположенность к этому заболеванию. Я содержу и излечиваю вас…