В двери дважды сухо постучали.
— Войдите, боцман, в чём дело?
— Одного человека не хватает, капитан.
— Кого?
— Томми Хогсхеда. Парень сбежал этой ночью. Он сошёл на каноэ, забрав с собой бочонок рома, сухари и несколько консервных банок.
— Бог с ним, — философски произнёс Галифакс. — Он далеко не уйдёт. И невелика потеря. Спасибо, боцман.
Он переложил табак с правой щеки на левую, выдувая на почтительное для капитана дальнего плавания расстояние чёрную слюну.
На берегах острова Ван ден Брукс есть маленькая бухточка, изобилующая крабами. Там есть крабы всех размеров, и матросы любят ими полакомиться. Но ни в коем случае не думайте, что Томми Хогсхед пришвартовал своё нагруженное провизией каноэ к этой моллюсковой бухте ради невинного удовольствия. Вы создадите себе об этом сыне африканских лесов идиллическое представление в духе Бернардена де Сен-Пьера, мало сообразное с духом сегодняшнего дня: последний любит окрашивать жизнь скорее в чёрный цвет, чем в розовый. Чёрный в данном случае необходим, ибо кожа Томми темна, а помыслы — ещё темнее. Он должен был стать в этой истории предателем, и роль эта досталась ему. Он поддаётся неизбежности. Пожалеем его, но не будем упускать из виду высокий силуэт, вырисовывающийся в чернильном потоке среди скал бухты во тьме опустившейся ночи. Что ищет он с такой настойчивостью? Он проворно переходит от скалы к скале, входит по колено в воду, изучает трещины в утёсе. Вот он нагибается, нагибается и исчезает…
Томми Хогсхед что-то нашёл, и это что-то он, видимо, и искал. В расщелине утёса открывается что-то вроде природной галереи, вход в которую загораживает плотная железная решётка. Негр влюблённо ласкает прутья, проверяя замок на прочность; но эта достойная Бастилии решётка не кажется ему серьёзным препятствием, и он улыбается во всю свою слоновую кость. Наступает ночь. Томми, похоже, решает, что день был слишком переполнен событиями; после душевных объятий с бочонком рома он растягивается на дне каноэ и из своей покачивающейся постели созерцает поднимающиеся над Тихим океаном звёзды.
Звёзды на любой широте хранят магию, способную смягчить самые зачерствелые сердца. Негр чувствителен к воздействию звёзд, ибо сон не скрывает его фарфоровые зрачки. Этот сын Хама поглощаем страстью, которой, как верите вы, нераскаявшиеся читатели Жоржа Онэ, бывают одержимы только члены Жокейского Клуба, офицеры кавалерии и строители Мостов и Проезжих частей. Томми Хогсхед влюблён, и если он покинул борт своего корабля, если он прячется в Бухте Крабов, то ради того, чтобы отследить путь Марии, чтобы вдохнуть её аромат, чтобы, может быть, решиться на дерзкое предприятие. Он знает о существовании галереи, ведущей из утёса в дом его хозяина. В ней-то он и проверяет своим кулаком, словно эбеновой дубинкой, надёжность прутьев и прочность замка, за которыми скрывается потайной ход.
Видимо, негритянская Венера с особой непримиримостью взялась за свою жертву: Томми не сомкнул глаз. Когда наступила ночь, он вскарабкался по скалам на возвышенность, откуда можно было увидеть дом Ван ден Брукса среди деревьев. В некоторых окнах ещё дрожали проблески света. Через несколько минут они погасли, и негр вернулся в бухту. Густая тень, отбрасываемая скалами и водой, его ничуть не волновала, и он без колебаний снова приступил к отпиранию галереи.
Она была очень низкой: человек такой фигуры, как у негра, мог пролезть туда только лёжа на животе: более того, она открывалась на уровне воды, и открыть её в ненастную погоду было невозможно. По краям налипли хлопья зелёной пены. Решётка крепилась на скале с одной стороны двумя шарнирами, с другой — замком. Томми сжал прутья и с трудом их потянул. Погрузившийся ступнями в воду, привставший на гранитную глыбу, вытянувший мускулы рук и бёдер как канаты, неподвижно делавший усилие, он походил на тёмную статую Силы. Несколько секунд — и крепление медленно погнулось. Решётка поддалась. Она открывалась внутри.
Ползя по вязким лишайникам, негр продвинулся вглубь галереи. На протяжении нескольких метров коридор становился шире. Он смог выпрямиться. Темнота была непроницаема, но он, нащупывая стены, поднимался по откосу. Он прошёл перед тайником, в котором Ван ден Брукс скрыл сокровища «Грасиосы», и, не зная этого, продолжил идти по тропе, по которой несколько дней тому назад прошла дама, занимавшая его мысли.
Запах русской так сильно щекотал ноздри негра (всякий знает, что любовь животных и дикарей определяется обонянием), что он быстро поднялся по крутой лестнице и погрузился в гробовую тьму. Увы! это был ещё не конец его страданий. Ладони его ощутили гладкую и ровную поверхность. Он догадался, что это была металлическая дверь, но, сколько он не искал, он не обнаружил ни замка, ни ручки, ни малейшего крепления. Обливаясь потом, он тяжело дышал, дрожа от липкой влажности этой пещеры. Перед ними была преграда, с которой грозная мощь его позвоночника ничего не могла сделать. Сила его была бесполезна; его тупой ум не предвидел рокового исхода этой авантюры. В дебрях его мысли, словно призрак, зашевелилась тревога. Он остановился, присел перед троекратно запечатанным порогом и подумал о том, что здесь, совсем рядом с ним, в объятьях постели, была её душистая белизна. У него вырвался хриплый стон.