Если бы Мария пофилософствовала — но она довольствовалась тем, что занимала в в жизни место восхитительного практичного философа — она бы несомненно заключила из своих собственных наблюдений, что добродетель — предмет, в значительной степени зависящий от воображения; что совершенно несправедливо «буйной фантазией» окрестили очаровательную грациозную фею, которая может удостоиться сострадания на этой земле, что, если бы в скудных мозгах государственных деятелей были хоть микроны этого морозника, то, может быть, они перестали бы давать волю человеческому безумию и страстям; строго говоря, будь в них зерно воображения, не было бы ни войн, ни следующих за ними бедствий, и на нашей поросшей космической плесенью земле наконец проросли бы цветы…
Но никто из пассажиров хрупкой лодочки, которую волны поднимали и трясли, как погремушку, не мог обратить свои мысли к этим высоким сферам теории. Они были правы: не было смысла отдаваться блужданиям ума. Впрочем, ещё не изгладились из их памяти ноги у огня в хорошем кожаном кресле, опрятная старушка у изголовья, ароматная трубка во рту, звук стекающего по окнам дождя и выметающего авеню ветра! Но ворох всей этой чепухи присущ беднягам, которым грозит злая смерть и которых лишь три просмоленные еловые доски могут спасти от того, чтобы светить фонарями в сосудах лампадофоров на глубине ста морских сажен.
Прошёл час. Вздохи гребцов отсчитывают минуты. Огромные облака скользят очень низко. Брусья с пера руля брызжут среди чернильных островков. Луч вонзается в море, как копьё в щит. Это рассвет. Уже исчезает земля Ван ден Брукса, земля Бога. От неё осталась лишь чёрная точка и ничего более…
Хельвен бросает вёсла.
— Спасены!
Мария смотрит на него. Он прекрасен, его белую грудь покрывает открытая сорочка, его лицо блестит от пота, это задумчивый атлет. Ей безумно хочется поцеловать его губы, его обнажённую шею, броситься к его ногам. На мгновение она забывает каноэ и открытое море; она забывает, что они лишь несчастный обломок корабля во власти волн и голода…
Голос адвоката возвращает их к действительности.
— Спасены? Не хочу быть вестником злого рока, но, если нас никто не выловит, нам придётся тянуть жребий, «чтобы узнать, кого… кого мы будем есть, о-е, о-е».
— Конечно, всё как в песне, — стонет омрачённый мыслью о подобной участи профессор.
— Но здесь есть провизия, — радостно кричит Мария; — сейчас перечислю её.
Бедный Томми Хогсхед! Уже крабы забрались своими клешнями в орбиты, в которых вращались твои белые глаза. А вот Прекраснейшая из Прекрасных открывает консервные банки, заботливо утащенные тобой. Что сказал бы об этом эльсинорский безумец?
— Бочонок рома. Из него, честно говоря, уже немало отпили. Осталось около двух литров. Никогда нам не выпить его весь.
Она смеётся.
— Три банки солонины; вот ещё баночки — две банки сардины — около двадцати сухарей и… и… и всё!
— При разумном распределении этого должно хватить на три дня, — говорит Хельвен.
— Если через три дня мы всё ещё будем здесь, нам не останется другого выхода, кроме как тянуть жребий, — возражает Леминак, проявляя людоедские наклонности, к счастью, редко встречающиеся среди членов французской коллегии адвокатов.
— Ба! — спокойно отвечает Хельвен, — с вашей преданностью мы вытерпим ещё добрых три дня: вы жирный.
Пока что суровость положения не удручает никого из беглецов. Может быть, они не обладают той «буйной фантазией», отсутствие которой в подобных случаях хорошо заметно.
Но вот робкий, тревожный голос профессора задаёт вопрос — и вопрос этот ужасен:
— А вода? Здесь есть питьевая вода?
Воды здесь нет. Никто из этих безумцев не подумал о страшной муке, которая их ждёт: о жажде.
Над ними небо, уже проливающее свой неумолимый свет на воду искристее зеркала; вокруг них море: безрезультатно, в вечном ритме, продолжается волнение глубоких складок, похожих на складки длинного платья. Солёный воздух уже иссушает их горла.
Алкоголь. Ничего, кроме алкоголя.
Хельвен хватается за голову.
— Я был глупцом, глупцом. Простите, что втянул вас в эту авантюру…
— Мы все ответственны за постигшее нас несчастье, — сказал Трамье. — И я виноват больше всех, потому что я самый старый. Мы поступили как дети.
— Мы как будто отправлялись на прогулку, — сказал адвокат, — и как будто ждали, что корабль в океане будет как омнибус на бульваре.
— Честно говоря, этот Ван ден Брукс внушал мне страх, — признался Трамье. — Страх заглушил во мне всю предусмотрительность.