Паси растеряно вертел головой, наблюдая за тем, как все вокруг оживало, меняло формы и цвета. Он не понимал, что происходит и почему никто кроме него этого не видит.
— Ну ты чего разлегся? — откуда-то сверху прогремел резкий голос Тапани. — Спишь тут что ли?
Паси открыл глаза, обнаружив себя сидящим под деревом с зажатой в руке палкой.
— А? — он посмотрел на друга, понимая, что все увиденное было лишь сном. Странным и нежданным. — Да. Наверное…
— Вставай, — Тапани вытер рукавом рубахи маленькую капельку крови под носом, — потом поспишь. Мы из-за тебя продуем.
Он толкнул Паси увесистой веткой. Тот кивнул и поднялся на ноги. На этот раз без происшествий.
До конца дня Паси думал о том, как могло выйти так, что он сам того не заметив уснул прямо под деревом. Сон пришел к нему незваным гостем. Его будто выдернули из этого мира в тот водоворот непостоянства и изменений. А еще он впервые за всю свою жизнь полностью осознавал себя внутри сновидения. Раньше он мог только вспоминать о них утром после пробуждения, да и то далеко не всякий раз. Но сегодня все было иначе. Совсем иначе. Он будто бы бодрствовал во сне, пока спал наяву. Ощущение, которое невозможно выразить словами, потому что для такого случая их в языке попросту не припасено. Отчасти по этой причине он ничего и никому не рассказал о дневном происшествии. Ни родителям, ни ребятам, с которыми разыгрывал битву, ни даже Тапани. А отчасти, потому что считал это одноразовым явлением, не стоящим большого внимания.
Он ошибался.
На рассвете следующего дня вся деревня собралась на молельном месте, чтобы отдать дань Древним и просить их благосклонности. Лето в этом году было суше обычного, дожди не шли с самой весны и торф на болотах мог вот-вот загореться, погрузив деревню на долгие недели в дым. Люди медленно стягивались к поляне, посреди которой возвышался черный перст монолита, вздыбившийся из-под земли и стремившийся к небесам. Семьи занимали свои привычные места у камня. Люди теснились, терлись плечами. Каждый хотел оказаться как можно ближе к действу. Но никто не заступал за линию голой сухой земли, окружавшей монолит. Такая дерзость была позволена только жрецу культа, старику Карлису, и его молодому приемнику, Олави.
Семейство Паси в деревне занимало далеко не самую высшую ступень иерархии и, соответственно, с того места, где они стояли на подобных мероприятиях, он никогда воочию не видел самих жертвоприношений. Алтарь почти полностью перекрывался черным монолитом молельного камня. Это утро не было исключением. Паси стоял вместе со всеми, ожидая, когда появится жрец с учеником. Он в пол уха слушал, о чем переговариваются люди, а сам думал о чем-то своем, как вдруг ощутил наступление сна. Да, именно так, наступление. Будто вращение планеты, приливы и отливы, смена сезонов, сон неумолимо надвигался откуда-то из глубины головы словно стихия, которую невозможно побороть и укротить.
Сердце в груди Паси сжалось от страха. Ему нельзя было спать. Только не сейчас. Только не на молельном месте. Старик Карлис нещадно порол розгами и за меньшие проступки, а за такое…
Толпа перед алтарем расступилась и в круг мертвой земли вышел сгорбленный старец, одетый в черный балахон из грубой ткани. Его полы опускались до самых пяток, а из-под накинутого на голову капюшона на окружавших смотрели выцветшие голубые глаза. На них застыло выражение бесконечной усталости. Люди тут же замолчали. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далеким пением птиц, не решавшихся близко подлетать к монолиту.
Жрец медленно обошел камень по кругу, выставив руку в сторону толпы. По мере его продвижения люди становились на колени и склоняли головы к земле. Изо всех сил борясь с наступавшим сном, Паси нащупал лбом край острого камешка и прижался к нему что есть сил, надеясь, что боль поможет остаться в сознании.