Тем временем жрец закончил обход и остановился у алтаря. Он задрал голову и вознес руки к небу, куда указывал черный перст.
— Древние, что живут в Первом городе, — начал декламировать Карлис. Его голос, твердый и глубокий, разносился по поляне, теряясь в окружавшем ее лесу. — Услышьте нас, примите нашу мольбу и жертву!
В круг вошел Олави в таком же черном балахоне. Он нес на руках молодого козленка, чья морда была перевязана веревкой, чтобы тот своим блеянием не нарушал таинство обряда. Олави подошел прямиком к алтарю и, держа козленка за ноги, положил его на плоский камень, на поверхности которого виднелись бурые следы засохшей крови.
— Мы, скромные и верные служители вашего величия, — продолжал старик Карлис, — просим о малом, чтобы дать многое. Обратите же свой всевидящий взор на нашу деревню, ниспошлите нам свою благодать, оросите водой наши земли, спасите от засухи. И мы возрадуемся Вам!
Он уверенным движением достал из-за пазухи нож, лезвие которого расчерчивали волнистые узоры смешения металлов, а рукоять была инкрустирована драгоценным камнем зеленого цвета, похожего на кошачий глаз. Увидев приближение жреца, Олави напрягся, сжав сильнее ноги козленка, покорно лежавшего на камне. Карлис подошел к алтарю, склонился над жертвой и без колебаний перерезал ей горло. Кровь ярко-алой струей выплеснулась на камень, а восходящее солнце осветило ярким лучом верхушку монолита.
— Хафх’дрн хай иллия к’ярнак! — выкрикнул жрец, опять вскинув руки к небу.
— Хрии хай иллия к’ярнак! — хором повторили за ним, стоявшие на коленях люди.
И Паси повторил со всеми. Он всегда это делал. Вот только на этот раз собственного голоса ему услышать не удалось, а голоса других растянулись в неразборчивое эхо, будто ритуал происходил не на поляне, а в очень большой пещере. Растерянный, Паси поднял голову, хотя это категорически возбранялось, пока жрец не объявил о конце ритуала. Сейчас этот запрет его не волновал. Он был напуган тем, что мог проиграть в неравном бою со сном, и если так, то наказание за это будет гораздо хуже, чем за поднятие головы.
На первый взгляд происходящее выглядело вполне обычным. Паси видел затылки и спины людей, не подозревавших о том, что один из них нарушил правило. Они прижимались лбами и ладонями к земле, в ожидании того, как жрец повторит фразу на языке Древних, на языке Первого города. Самого же Карлиса вместе с его учеником закрывал перст монолита. И когда Паси перевел взгляд на него, тут же понял, что обречен, что сон взял над ним верх. Ведь теперь мертвенно черный камень предстал перед ним в новом свете. Его чернота, казалось, приобрела объем, провалилась внутрь, став настоящей бездной, в которой едва заметно сверкали крошечные белые огоньки. Мысли Паси поплыли сквозь тягучий мед сновидения, подсказывая ему, что этими огоньками были звезды. Молельный камень превратился во вздыбившийся из земли осколок ночного неба, в пустоту, из которой пришли Древние, чтобы править и владеть.
Повинуясь потоку сновидения, люди вокруг тоже начали меняться. Их очертания задрожали, потеряли четкость, обернулись карикатурой на самих себя.
— Хафх’дрн хай иллия к’ярнак! — повторил жрец.
— Хрии хай иллия к’ярнак! — следуя ритуалу сказали люди.
Паси никогда не задумывался над значением этих слов. Он заучил их по велению отца, когда был еще совсем маленьким и повторял со всеми, когда того требовал случай, но теперь он понимал их смысл. Он видел его в мыслях склонивших головы людей. Это был необыкновенный цвет, яркий и неописуемый, исходивший из их сгорбленных силуэтов. Вьющимися испарениями он собирался в вихрь за границей мертвой земли, начинал вращаться вокруг сверкавшего далекими звездами монолита, впитывался им, втягивался, словно камень дышал молитвой.
— Хафх’дрн хай иллия к’ярнак! — в третий и последний раз сказал жрец.
— Хрии хай иллия к’ярнак! — поддержали его люди.
Это была не просьба. Старик Карлис объявлял о том, что ждет завершения сделки. Паси искренне удивило подобное обращение к Древним. Несмотря на всю предшествующую речь жреца, окончание ритуала теперь казалось ему не последними словами молитвы, обращенной к богам, а прощанием одного торговца с другим. Холодным и расчетливым прощанием.
Вдруг Паси почувствовал, будто кто-то выдернул землю у него из-под коленей. Все его тело обрело невиданную легкость, стало перышком, которое тут же подхватил поток цвета. Паси окунулся в водоворот общей мысли, общей просьбы о дожде, и слившись с ним в одно целое, устремился в черноту молельного камня. Он круг за кругом оказывался все ближе и ближе к той границе, за которой маячила подмигивающая звездами пустота, пока не понял, что кто-то пинает его в бок.