Он потянул ее за руки в попытке привести в сидячее положение, но из этого ничего не вышло. Хотя девушка не оказывала активного сопротивления, все же сидеть ей явно не хотелось. Обмякшей тряпичной куклой она на миг приподнялась, а затем снова сползла на землю.
— Янош… — прошептали ее бледные губы.
— Ну, все, хватит, — не дал он ей договорить. — Или мне тебя на руках нести?
— Янош, — сказала она уже тверже, — оставь меня.
— Что значит?.. — парень нахмурился.
— Теперь, когда я знаю, что ты живой… Что я не последняя из Делинко…
— Так, завязывай с вот этим вот всем! — он снова попробовал ее поднять, но она все так же расслаблялась всем телом, мешая это сделать.
— Послушай меня, — Киззи взяла его за руку и сжала. Янош замер. — Они… они… — она покосилась на культиста, повисшего на ветках стены. — Они делали с нами ужасные вещи. Эти звери… Они делали с нами такое…
— Ничего, переживешь.
— Нет, Янош. Ты не понимаешь. Они… я… Они надругались надо мной.
На это ему ответить было нечего, потому что он до конца не понимал, что это значило. И нет, само слово он знал и прекрасно представлял весь процесс, вот только это было женское горе, совершенно ему чуждое. Однако в одном он был уверен наверняка, Киззи изменилась. Она будто постарела. Не внешне. Снаружи она была все такой же симпатичной шестнадцатилетней девушкой. Что-то изменилось в ее взгляде. В жестах и мимике. Будто теперь в молодом теле была заперта печальная старуха, растерявшая последние остатки воли к жизни.
— Они брали нас силой всю дорогу сюда, — продолжала она. — И здесь… Здесь они творили с нами ужасные вещи. Продолжают творить… Янош, у меня внутри их мерзкое потомство.
— Что? Так быстро? — его глаза округлились. — Не может такого быть… Как ты знаешь?
— Знаю… Я чувствую. Оно там, совсем крошечное, но растет. Я не хочу этого, понимаешь? Не хочу, чтобы из меня… Чтобы оно…
— Ну, все, все, — он прижал ее голову к своей груди и нежно погладил по волосам. — Тише. Успокойся. Я выведу тебя отсюда, а потом мы что-нибудь придумаем. Ахо дурак, но знает много. Он поможет, скажет, как вытащить из тебя эту гадость.
Янош кинул быстрый вопросительный взгляд на шамана. Тот лишь покачал головой.
— Нет, Янош, ты не понимаешь. Я думала, что осталась одна… Что я последняя Делинко. Но теперь… Теперь я знаю, что есть ты. Что семья еще жива. Теперь я могу умереть спокойно.
— Ну, уж нет! Я не позволю!
— Янош… — она заглянула ему в глаза, и он явственно ощутил насколько сильно она устала. Насколько близко она находится к пропасти. — Я не хочу. Я больше не могу… так. Отпусти. Дай мне уйти.
— Ты же знаешь, что я не могу.
— Знаю, — она выдавила из себя легкую улыбку, затем, проявив неожиданную ловкость, выхватила из-за пояса Яноша охотничий нож и попыталась ударить им себя в грудь.
Парень вовремя среагировал и мертвой хваткой вцепился в ее кулак. Сжал его, потянул на себя. Силы в его руках было больше, но тем не менее она не сдавалась. Он попытался разжать ее пальцы, но не получилось. Тогда он попробовал выкрутить ее руку так, чтобы пальцы разжались сами собой, но в этот момент она резко села и подалась вперед.
На все ушло не больше пары секунд, и они отпечатались в памяти Яноша навсегда. Он услышал, как его сестра всхлипнула, и почувствовал теплоту крови, заструившейся по рукам. Он испуганно взглянул сперва на рукоять ножа, упиравшуюся в девичью грудь, затем в глаза Киззи. В них больше не было смертельной усталости и невыносимой тоски. Лишь медленно затухающее облегчение.
— Что ты наделала? — выдохнул он. — Что же ты наделала?..
Янош медленно опустил Киззи обратно на земляной пол клетки и, памятуя о том, что будет, если вытащить нож из раны, сжал его так сильно, как только мог, не давая ей самой сделать это. «Смешно… — пронеслась в его голове мысль. — Сначала я не давал ей его воткнуть, а теперь – выткнуть. Выткнуть? Разве есть такое слово? А если и есть, то какое-то оно дурацкое. Выткнуть… Нет, звучит точно, как выдуманное».
Янош прекрасно знал, что должен сейчас думать о своей сестре, но не мог остановиться. Это была очередная никчемная попытка убежать от действительности. От собственного лица, смотрящего на него с едва заметной улыбкой облегчения. От крови на руках, от осознания того, что он последний из Делинко. Он единственный, оставшийся в живых.