Ты так хорошо знаешь все эти смешные умные слова… Ты только не подумай, Бо, я не подслушивала! Ты просто очень громко говорил, выразительно так. – Феличе даже не обернулась на хлопок двери и ни словом не обмолвилась о том, что могла слышать ещё что-то. Слышала, всё слышала. Но промолчала, потому что знала, что это всё было предназначено не для неё.
Это называется Слово Божие, цитаты из Библии. Раньше я твердил их изо дня в день, но никогда не пытался понять. Я знал, что это лишь ширма для других, гораздо менее благих дел, – Бо сел на крыльцо рядом с Феличе и, приобняв её за плечи, притянул к себе. – У меня тогда было три отца. В первого я не верил, потому что не видел и не чувствовал. Второго боготворил и ненавидел. И он же был мне третьим отцом, по вере в первого.
Не понимаю, – Феличе сдвинула бровки, пытаясь понять смысл сказанного, а потом началась изворачиваться в попытках посмотреть на брата. – Как так, Бо?
Не важно, милая, – он прекратил её попытки повернуться, сжав сильнее в объятиях, и уткнулся лицом в волосы. Вдыхая их запах, чувствуя, как мягкие и нежные пряди скользят, вырываясь из плена дешёвой заколки, купленной на станции в Фалерне, он успокаивался, и лава внутри него застывала. Волосы его сестры должны были удерживать серебро и аметисты – зимние звёзды на ночном шёлке. Но их скреплял пластик с парой страз, и получившийся диссонанс резал взгляд. Бо снял заколку, расправил густые локоны, и неторопливо принялся плести косы. Так, как помнил. Это успокаивало, загоняло внутрь бешеного зверя, что рвался наружу, ярился от вида крови и хотел её ещё больше! Как бык, бросающийся на алый плащ тореро. Бешеный бык…
Что ты делаешь?
Убиваю время, – ответил он, наслаждаясь моментом тишины и спокойствия. На улочке было безлюдно, из дома не доносилось ни звука, а Феличе сидела рядом, прижимаясь к нему горячим боком и тихо смеялась, когда он нарочно дёргал её за волосы и чуть тянул, заставляя поворачивать голову.
Было три отца… – вдруг заговорила она. – А теперь?
А теперь – один. Только один. – Он осторожно сплёл в узел концы обвитых вкруг головы кос, оставив отдельные пряди свободно свисать, и с нежной улыбкой посмотрел на сестру. Феличе была прекрасна. Мила. И даже добра. И послушна. – Пойдём. Будем вызывать «демона свободы», логику действий которой я никак не могу понять! Это всё так тупо…
Ну, я читала, что у безумцев своя логика. Она наверняка сумасшедшая – жить с цыганами, в той грязи и пакости, вредить нам… и зачем?! Что мы ей сделали? Не понимаю… Увижу – искупаю в море! Может, отмоется.
Хорошо. Пойдём на берег и поищем каких-нибудь чаек.
Ты уверен? Я не люблю птиц.
Более чем. – Бо покачал в воздухе подвеской на кожаном шнурке и поднялся. Он исправит досадное упущение отца, которому его мимолётное милосердие может грозить проблемами. Потому что это всё – его, лично его тишина, спокойствие и дом, куда он всегда возвращается к воскресенью, чтобы быть с настоящей семьёй, со старшим братом, сестрой и отцом. И ни одна сволочь не смеет не то, что мешать им – даже влезать в их дела!
* * * * * * *
Это странно! Такой прекрасный остров, а вы не устраиваете здесь никаких развлечений! Дайвинг, катера, до хотя бы что-то вроде пейнтбола! – Анри сделал вид, будто держит ружьё и «выстрелил» в жену. Лидия только многострадально вздохнула и попыталась укоротить разошедшегося мужа, с чего-то вдруг начавшего выражать недовольство из-за отсутствия шоу-программы на Марасе.
Сюда приезжают не за этим, – засунув руки в карманы, Лино рассматривал безоблачное небо над головой. Спокойный, уравновешенный, словно постигший суть учения Гаутамы и понявший, что зря потратил на это всю жизнь. Можно было обойтись и за пятнадцать минут.
Но здесь можно было устроить превосходное сафари!
Ваш остров хорош сам по себе. Не обращайте внимания на моего мужа – он донельзя избалован европейскими супермаркетами, где за девяносто девять центов можно купить… – Лидия не договорила.
Нет, а ты разве не хотела бы пострелять? Сыграла бы с Анной в битву за Берлин! – Анри расхохотался, довольный своей шуткой. Немка и русская натянуто улыбнулись. Это была одна из немногих тем, которую никогда не поднимали в разговорах. А тут…