Я не считаю это позором…
Да, все совершают странные вещи ради любви! Лидия, вон, из страны сбежала, – Анри похлопал жену по ладони. – Кто бы её во Францию отпустил? Диссиденточка ты моя.
Ваш выбор, кажется, был правильным, – с нескрываемой смесью сарказма и вежливости произнесла фрау Ляйтнер, оглядывая супругов с ног до головы, будто видела первый раз.
Семья превыше, – спокойно проговорил Лино и повёл троицу «предков» в сторону гостевого дома, показавшегося из-за зарослей бука. – Что бы ни было, что бы ни случилось, семья стоит на первом месте. Кто-то избивает сына за проваленный диктант в четвёртом классе, кто-то до последнего защищает маньяка-убийцу. Отказ семьи в признании – самая крайняя мера, на которую можно пойти. Отказ в защите без причины – есть предательство.
А вы точно уверены в том, что у вас есть дети? – в голосе Анны засквозило ехидство. Лино только рассмеялся. Как это было банально – двуличие и лицемерие. Волнует лишь внешняя благопристойность, но не внутренняя. Оболочка в тысячу раз важнее содержимого.
Тогда могу сказать, что мой остров оккупирован странными людьми, почему-то зовущими меня «папой».
О! А ещё здесь можно устроить игру в «осаду» – видел по кабельному подобное! – Анри, заскучавший от философских разговоров на темы семьи и воспитания, вновь вернулся к прежней теме. – Осады, прорывы, взятие флага! Какое веселье, какие деньги!
С вами наверняка согласятся заслуженные вояки, но не я.
А что толку? – отец жениха скривился и раздражённо отбил в сторону свечку люпина. Сине-фиолетовые лепестки обиженно закружились в воздухе, опадая на землю. Лино тяжело вздохнул. Как же сложно было с ними! – Никакого миролюбия! Только…
Повредите ещё один цветок – выбью вам зуб! – широко улыбнулся Лоренцо.
Но… То есть?!
Это же моя частная собственность. Её надо уважать.
Но зуб…
А я решительный и сильный! И отвергаю миролюбие, – Лино рассмеялся, напомнив недавние слова Анри. – Так вы хотели поскорее вернуться? Пойдёмте. Надеюсь, ваши дети уже на месте, – он круто развернулся и направился к дому. Всё что ему нужно было услышать, он услышал. Его взгляд – тёмный, утративший прозрачную серость утренней слабости – был неотрывно прикован к открытому окну на втором этаже. Белые лёгкие занавеси чуть колыхались от ветра и можно было видеть смутный силуэт в глубине комнаты, замерший неподвижно у стены.
Два часа Марта приводила себя в порядок. Она отмыла грязную кожу, сумела выполоскать весь песок и даже расчесать колтун, лишившись не такого уж большого количества волос. Замотавшись в покрывало с кровати, она долго сидела у зеркала, разглядывая своё отражение. Впервые за долгое время оно вызывало у неё не отвращение, а спокойное желание изменить недостатки, как врождённые, так и благоприобретённые. Неровно отросшие пряди требовалось подстричь, обгоревшую кожу намазать кремом, да и нормально питаться нужно было наконец начать. Отголоски анорексии ещё были заметны в виде местами выпирающих костей, но при этом наросший благодаря шоколадкам и ликёру жирок тоже выпирал не в самых нужных местах. Не так уж и плохо, можно сказать – стандартно. Шестьдесят процентов женщин планеты выглядят примерно так, но ведь никогда не поздно бросить жрать всякую пакость и начать больше двигаться.
Марта решительно мотнула головой и потянулась за ножницами, обнаруженными в ванной. Даже если Лино не послушает Дэя, решившего зачем-то вступиться за неё, и она уедет, то по приезду в Дармштадт тут же уволится! Хватит сидеть целыми днями, можно зарабатывать деньги и пешим курьером, если уж ей совсем не повезёт с работой. А можно ведь и в пекарню устроиться, там тоже рассиживаться не придётся!
Оттягивая расчёской прядь за прядью, Марта наискось резала влажные волосы, с удовлетворением наблюдая, как косматая гривка постепенно превращается в подобие приличной стрижки. Чуть ниже плеч, этого будет достаточно. Улыбнувшись своему отражению, Марта вытащила из чемодана джинсы и лёгкую блузку, обула отмытые кроссовки и ещё раз оглядела себя. Вроде бы не так уж и плохо! Этот вид куда приличнее запылённого платья или… чужого платья. Красно-белый наряд Феличе Марта тщательно отстирала и повесила сушиться во дворе, подальше от жаровни, чтобы ткань не пропиталась ароматами мяса и дыма. Она «белой» завистью завидовала дочери Лино, умевшей одеваться и обладающей красивой фигурой, и поэтому не хотела испортить чужой наряд.