Похорони её, – вдруг хрипло сказал мужчина, не отрывая от неё внимательного, чуть злого взгляда. Впрочем, смотрел он не совсем на девушку – что-то за её правым плечом не давало ему покоя.
Что?! Я же сказала…
В школе, где я когда-то учился, старенький преподаватель очень радел за просвещение убогих бедненьких детишек. Он любил рассказывать нам про былые времена и особенно про Древнюю Грецию. Он искренне считал её колыбелью цивилизации и пытался познакомить безграмотную ребятню с истоками и началами. Мы слушали мифы и восторгались Гераклом и его подвигами, Персеем Горгоноубийцей, дерзким Икаром, который смог полететь. Мы слушали, раскрыв рты и пытаясь поверить во все те чудеса, что представали перед нами, а потом на заднем дворе дрались, распределяя роли аргонавтов. Каждый хотел быть Ясоном, или Автоликом, сыном хитрого Гермеса. Впрочем, неважно. Но именно от своего учителя я узнал, что есть такая штука, как кенотаф. Это памятник, или надгробие, под которым нет могилы, – ровный, серьёзный голос копача заставлял слушать его, не давал прекратить разговор и убежать. – Мёртвые не должны оставаться без упокоения, их обязательно надо проводить. Не важно, какой веры человек, какому богу молился, или не молился вообще. Мертвецы должны уходить. Иначе они страдают, злятся и начинают мстить живым. Или привязываются к ним, становясь паразитами,
Да? – если бы не горе, сломавшее Леру, она бы ни за что не стала говорить на столь странную тему с кладбищенским работником. Она бы вообще не стала ничего ему рассказывать!
Да.
Я никогда не слышала о таком…
Слышала, только вряд ли обращала внимание. Сейчас это называется по-другому, хотя кенотафов вокруг – хоть жопой жуй. Pardonne, хоть ложкой ешь, – мужчина улыбнулся, демонстрируя резкие морщины у рта, делающие его похожим на гепарда. – Могила неизвестного солдата – это кенотаф. И венок у дороги на том месте, где кто-то разбился, тоже. Это память и уважение к мёртвому. Проводи свою сестру, сделай для неё памятник или что-то подобное, покажи свою любовь и попрощайся. Отпусти её, и тебе станет легче.
Она мертва! Как мне может стать легче?!
Тебя больше мучает не смерть, а неизвестность судьбы этой милой девочки. Вина за то, ты не могла что предотвратить. А ещё – осознание собственного одиночества. Это пугает. Погреби её в пустой могиле, и неизвестность сменится определённостью. Горе не уйдёт, но дышать станет легче. Поверь, уж я-то знаю, о чём говорю, – мужчина поднялся с земли, откинул со лба короткие, неровно обрезанные волосы, и со странной грустью посмотрел на Леру. – Сделай это как можно скорее. Пожалуйста.
Почему?
Потому что я вижу – ты готова сама пойти за ней следом. Это плохая идея, – теперь он говорил осторожно, подбирая слова, стараясь не напугать и не оттолкнуть Леру. Та вдруг покраснела и сдала себя с потрохами, прижав к боку испачканную в земле сумочку. – О! И что там – нож, запас бабушкиных таблеток, верёвка? На кладбище нет больших деревьев, так что про повешение можешь забыть.
Нож… канцелярский, – девушка задрожала, готовясь снова заплакать. Без Катюшки её жизнь казалась пустой и бессмысленной, хотелось уйти следом за ней, к ней! Ни мысли о родителях, ни память о брате не могли удержать её. Она приехала на кладбище именно для этого… А теперь короткий разговор с незнакомым мужиком, роющим на кладбище могилы, почти разуверил её в необходимости прекращать свою жизнь. Хотя глубоко внутри тонкий голосок, почему-то звучащий так, будто принадлежал Кате, твердил и твердил о том, что острый нож – это лучшее решение проблем, избавление от страданий и надежда на встречу с подругой и сестрой.
Дурочка. Тебе сколько? Шестнадцать?
Семнадцать. Шесть дней как исполнилось…
Такая большая, и такая глупая… У тебя впереди жизнь, в которой кроме всякого дерьма и боли будет ещё и много чего хорошего! Живи, учись, выйди замуж, роди детей и назови дочку Катей.
Легко вам говорить.
Ты же обо мне не знаешь ничего, дурочка, – мужчина со странной нежностью посмотрел на зарёванную, покрытую некрасивыми алыми пятнами девчонку в грязных штанах и ярко-жёлтой куртке. Светлые волосы, связанные в низкий хвост, растрепались, и теперь сверкали золотом в лучах клонящегося к горизонту солнца. С опухшего от слёз узкого лица на него с непониманием и страхом смотрели серо-зелёные глаза с оранжевыми крапинками у зрачка. Болотные, затягивающие в омут. – Вон, у того контейнера лежат камни от разбитого надгробия. Возьми их, сложи подобие могилы и отпусти своего мертвеца. Чего сидишь? Живо! – громкий, злой голос буквально подорвал Леру с земли. Она не хотела подчиняться странному незнакомцу, но ослушаться приказа не смогла. Так было лишь в детстве, когда строгий дедушка гнал её спать, ругал за непослушание или велел отдать вытащенные из ящика пилки для лобзика. Они так забавно гудели, когда распрямлялись…