Марта задумалась. Обыденная жизнь. Как все. Она ведь, с одной стороны, и стремилась к ней. К обыденности, мещанскому спокойствию и семейной идиллии, к воскресным ужинам и закупкам подгузников и средств для стирки кашемира. С другой она понимала – здесь, на Марасе, её мечта если исполнится, то исполнится по-другому. И обывательского спокойствия она никогда не увидит. Что ж, раз так, то пускай! Она уже была «кожаным мешком с гнилой требухой», полным противоречий и лжи самой себе. Не пора ли стать чем-то другим?
Я многое хочу сказать, но это будет всё не то, – Марта вздохнула. – Я ведь никогда не видела Альгамбру и Гранаду! – это было не то, что следовало ответить, но как именно составить слова в нужном порядке Марта не знала.
Но ты хотя бы знаешь, где это!
Ага, – она кивнула, про себя отмечая, что во время своей длинной речи Лино ни разу не произнёс ни одного итальянского ругательства, и говорил на немецком без привычного певучего акцента, словно он родился и вырос в пригороде Берлина.
Так что ты скажешь мне, cari? – Лино вдруг остановился и искоса, хитро глянул на неё, сопровождая это немного злобной усмешкой.
Вы хотите услышать «О боже, какой кошмар, вы чудовище?!» Не дождётесь! – Марта вернула ему усмешку. Она решила – никаких «кожаных мешков».
Почему? – Лоренцо резко развернулся к ней и Марте стало не по себе от его пристального, буквально разбирающего её на части, взгляда. Она должна была ответить максимально честно, как никогда в жизни. Она обязана была сказать ему правду, иначе всё, что случилось с ней за последние полтора дня, не имело смысла. Никакого. Как и её прежняя жизнь.
Потому что мне нравится этот остров… Даже не так, нет. Я люблю Марасу! Заросли, Ядовитый Сад, вырванные из разных частей света деревья и травы, тишину и ветер на холмах и шум волн на покрытом янтарными осколками галечном берегу. Люблю! И я не хочу покидать это остров! Может, Дэй зря обнадёжил меня, может за то, что я сотворила меня и ждут двенадцать лет тюрьмы, но я не жалею. Ни капли. Потому что здесь мне ясно и понятно всё, что раньше заставляло испытывать панику и ужас – будущее, идиотские вопросы самоопределения… Тут нет этого, синьор Лино! И я, несмотря на мою семейку, на Регину и Этьена, счастлива! И я хочу быть счастливой, – Марта отвечала с лёгкой полуулыбкой, всё больше и больше распаляясь, выворачивая перед итальянцем свою душу так, что не оставалось ни одного потаённого уголка. Стоя под дождём, грязная, мокрая, в почти стёртых водой следах чужой крови, она словно исповедовалась, и вместо тесной будки, решётки и равнодушного священника у неё были кроны апельсиновых деревьев, штормовое небо и хозяин острова Мараса.
Хочешь остаться здесь?
Конечно! – горячо воскликнула она. – Конечно!
И кем ты хочешь быть здесь? – с тихим смешком спросил Лино.
Кухарка меня вполне устроит! – широко улыбнулась она. – Вполне.
Не пойдёт, – мужчина сунул руки в карманы, покачнулся на мысках и с удовольствием посмотрел на ошарашенное, полное ужаса лицо Марты.
По…по…
Здесь, на Марасе, может жить лишь моя семья. И это не пустая прихоть – земля Марасы не будет долго терпеть чужаков. И как бы ты не нравилась мне, bella ragazza, это я не смогу изменить, – он пожал плечами, выдавая не особо грустную улыбку. – Как-то так!
Тогда почему Дэй мне сказал, – она нахмурилась, – что я смогу… Лино, ответьте! – Марта вдруг шагнула вперёд и, едва не скользя по размокшей земле, схватила его за руку. – Ответьте!
Я уже дал ответ, ещё до вопроса. Только моя семья, mia Марта!
Да уж! Тут начнёшь жалеть о том, что отцовство Здислава Ожешко неоспоримо. Лучше бы вы тогда встретились моей матери! – Марта немного истерично расхохоталась, отстраняясь от мужчины. Что за дурость она несёт, нельзя же так, вдруг Лино не поймёт? Как она может сказать ему – «Я люблю ваш остров, но ещё я люблю вас и вашего сына»? Это прозвучит пошло, глупо и фальшиво. В подобное нельзя поверить, подобное нельзя понять! Но он тут же перехватил её, вынуждая замереть. Крепкие пальцы держали, не давая отойти дальше, и Марте почему-то совсем не хотелось освобождаться.