Отвали от меня, живо! – Сандра оттолкнула протягиваемые к ней руки. – Не прикасайся ко мне! – она ещё раз толкнула его, на этот раз в плечо, так что парень покачнулся, едва устояв на ногах, и бросилась к двери, намереваясь покинуть дом. Она должна была найти Регину – та поможет ей придумать что-нибудь. Сандра обязана была вырваться поскорее из дома и найти выход! Не важно, что сказала Марта. Важно, что она всё ещё жива! И бесит, неимоверно бесит своим существованием, бессмысленным и надоедливым.
Сандра потянула дверь, замерла, и с визгом впрыгнула назад в комнату. Тяжело дыша, она с ужасом смотрела на стоявшего за дверью хозяина острова. Смотрела на черноту коридора, затопившую всё вокруг, непроницаемую, какой не бывает даже ночью. Смотрела на светлый силуэт мужчины. Он не тонул в темноте, не был затенён ею. Казалось, что мужчина в белой рубашке загораживает путь беспросветной мгле, не пуская её дальше.
Прислонившись спиной к белёной стене узкого коридорчика, он лениво крутил в пальцах большой нож с перламутровой рукоятью, и, кажется, даже не смотрел на Сандру. Но его вид, одно ощущение присутствия этого человека нагоняли на женщину дикий страх.
Лоренцо Лино наконец поднял взгляд – абсолютно чёрный, словно морской глубинный омут скрывался под тонкими веками – и тихо спросил:
Соскучилась?
* * * * * * *
Марта застыла у зеркала, печально глядя на своё лицо. Тусклый свет единственной зажжённой свечи придавал её облику ещё больший инфернальный вид, и она казалась самой себе чудовищем, невесть зачем выбравшимся под лунный свет. Впечатление усиливала начавшая утихать, но всё ещё неистовствующая гроза. В редких белых вспышках, озарявших комнату, терялся свечной огонёк, терялась и сама Марта. Ей казалось, что каждый раскат грома, каждый яростный удар и каждая вспышка стирают что-то в ней, уничтожают напрочь, навсегда. Становятся неважными альбомы, хранившие их с Сандрой рисунки принцесс, цветов и кошек. Она – справа, Сандра слева, и на каждом листе было по два рисунка. Исчезают, тают улыбки у рождественской ели и блеск первых золотых серег, подаренных ей на пятнадцатилетие. Даже имена, и те начитают терять свою важность. Здислав, Збигнев, а может и Захарий – уже не важно, как звали того человека, что отчитывал её за шум, разбросанную по комнате школьную форму и непонимание терминов «этногенез», «географический детерминизм» и «аберрация». Уходили боль и страх, отчаяние и слепая, бездумная надежда. Их место занимали спокойствие и знание – всё идёт как надо. Она будет здесь, она останется здесь! Отец не прогонит и не бросит её. Отец…
Женщина, звавшаяся некогда Мартой Ляйтнер, а затем Мартой Риккерт улыбнулась. В её ушах продолжал звучать шёпот – «Io voglio che tu sia mia figlia». Она слышала свой ответ, чувствовала его ладони, прижатые к её лбу. Осталось лишь чуть-чуть, совсем немного. Пара последних шагов и она окажется дома. Дом ведь не здание, не постройка из глины и веток или стекла и стали, где обитают люди. Дом – это часть сердца, где тебя ждут и любят. Где тебя всегда хотят видеть. Где тебе рады и это именно то место, где и ты сам можешь любить! Она почти пришла, осталось совсем немного.
Уходи отсюда! – сдавленный шёпот, донёсшийся со стороны окна, заставил её вздрогнуть. Марта медленно раскрыла глаза, точнее глаз, мельком отмечая, что правое веко не движется, и с настороженным недовольством повернулась к источнику раздражения. На мокром подоконнике, свесив ноги, сидела цыганка. Марта нахмурилась и сделала шаг в её сторону, подхватывая тяжёлый подсвечник с незажженной свечой. В полутьме комнаты вид цыганки был ей особенно противен. Она терпеть не могла попрошаек и бродяг. Немецкая практичность заставляла испытывать брезгливость и недовольство при виде подобных людей. Семья, дом и работа. Служение самому святому. Как могли они бросить всё ради лживой свободы в виде попрошайничества, воровства, торговли наркотиками, бродяжничества и бесконтрольной рождаемости?!
Пошла вон! – прошипела Марта, глядя на цыганку прищуренным глазом. Внутри неё, ворча отголоском грома, начал зарождаться гнев.
Милая, уходи. Он ведь уничтожит тебя! – женщина подобрала многослойные яркие юбки, явив узкие джинсы, облегавшие тонкие ноги, и спрыгнула на пол. Рваные кеды, соприкоснувшись в истёртыми половицами, вдруг зашипели, появились змейки пара, и цыганка, вскрикнув, поспешила залезть обратно на подоконник. Словно что-то не пускало её в дом, жгло как святая вода – нежить. – Да чтоб тебя! – Женщина тряхнула головой, отчего повязанная на голове пёстрая косынка мотнулась, выдав диссонансный костяной перезвон. – Пойдём со мной! Я выведу тебя отсюда. Пока идёт гроза, он не заметит. Лутто сейчас занят, его выродок сторожит маяк, чтобы мёртвые шакалы продолжили шляться по морю, не разбиваясь о скалы, а двое других… Эти потерянные души несчастны и мучаются в своём заточении! Они настолько одурманены проклятым итальянцем, что даже не помышляют о спасении, – цыганка мотнула головой, вновь породив неприятный перестук, и Марта разозлилась всерьёз.