Что ты тут делаешь? Как ты вообще попала на этот остров?! – она была готова убить пришелицу на месте. Дрянь, пролезшая на Марасу, требовала, как минимум изгнания! И как только смогла попасть сюда?! Не в лодке ведь гребла по штормовому морю?
Не важно! Послушай, у нас мало времени. Ты должна уйти. Пойдём, пожалуйста. Я выведу тебя отсюда. Это плохое место, мёртвое. Ты ведь заметила, что тут нет ничего живого? Ни животных, ни птиц, даже насекомых нет. Сверчки не поют, мошки не летают… Птиц нет! – цыганка в отчаянии стала заламывать свои руки, увешанные тонкими браслетами. Вспыхнула очередная молния, и Марта с удивлением поняла, что женщина имеет вполне европейские черты лица. Да, она была худа, загорела и остроноса, отчего Марта первоначально и приняла её за цыганку, но кроме вороха тряпок и дурацкой косынки она больше ничего общего с народом рома не имела.
Ты здесь чужая, – внезапно успокоившись, Марта выпрямилась и холодно посмотрела на женщину. – Уходи.
Цыганка или нет, но она не должна была, не имела права быть здесь! Женщина являлась диссонансом, фальшивой нотой, гнилой половицей, протухшим помидором, попавшим в общую миску! И пусть она убеждала Марту, что остров – мёртвое место, но тленом и страхом веяло именно от неё.
Да как же ты не поймёшь! Он убьёт тебя. Он уже убивает тебя. Что с тобой стало за эти дни? Какой ты стала? Как только я увидела тебя на причале и услышала куда ты едешь, то сразу поняла, что Лутто не выпустит тебя. Такие как ты – потерянные, не нужные никому – настоящая находка для него! Он сводит вас с ума, убивает, а затем оставляет себе, в качестве вечных игрушек. Я видела тех, кого он называет своими детьми – они как марионетки послушны его желаниям и их ниточки привязаны не только к нему, но и к Марасе. Это мёртвое место, плохое! – женщина закусила губу. – Послушай… В это трудно поверить, но он не человек. И тот, кто называется его старшим сыном, тоже.
Я знаю. Чудо не может быть человеком, – Марта покачала головой и отошла от женщины. Ей хотелось вытолкнуть её из окна, хотелось швырнуть в неё чем-то, но внутреннее тайное понимание не давало ей сделать ничего подобного – к «цыганке» нельзя было прикасаться. С ней и заговаривать-то не стоило. – Убирайся отсюда. Тебе здесь не место. Это не твой остров. Я не знаю, что ты такое… Я не знаю, как ты вообще смогла пролезть сюда, видно твой крысиный вид способствует возможности проникать туда, где тебе не рады, но в твоих же интересах уйти.
Но я же…
Ты дура! Ты даже объяснить нормально не можешь, почему так ненавидишь живущих здесь. А твои высокопарные слова – чушь и попытка прикрыть свою личную, полную страха злобу. Ты не понимаешь, и поэтому ненавидишь.
О нет, я понимаю! Я узнала о нём, наблюдала за ним, пусть и издалека, прячась и скрываясь. Хозяин этого острова живёт уже не одно столетие. Он, как жадный паук, ловит доверчивых глупцов в свои сети. Завлекает на свой остров, притворяясь обычным человеком, но с Марасы не всегда возвращаются все те, кто на него приплыл. Лутто не ценит человеческую жизнь и с лёгкостью избавляется от тех, кто хоть как-то проявит неуважение к нему, к его марионеткам, к его дому и маяку! Ты не сможешь даже слова сказать против его воли, потому что он отнимет её у тебя. Лутто прикуёт тебя к себе, отнимет сердце, и ты будешь сидеть на цепи на этом проклятом острове, в окружении мертвецов! – закричала женщина, ударяя кулаком по подоконнику.
Мертвечиной веет лишь от тебя. И лучше сидеть взаперти в доме, который есть, чем болтаться дерьмом по всему свету, без пристанища и без надежды.
Пойдём, пойдём со мной, – цыганка попыталась, не спрыгивая с подоконника, дотянуться до своей собеседницы. Скрюченная птичьей лапой рука мазнула в воздухе, и перед глазами Марты мелькнули обкусанные ногти с чёрной каёмкой.
Никогда.
Ты обрекаешь себя на рабство, на тюрьму, где всё только кажется живым и красивым. Это обман и яд, всего лишь мираж. Настоящее – оно на берегу. Свобода, без принуждения и подчинения, без насилия и ненависти. Ты же знаешь, что Лутто всего лишь убийца, жадный слабак и вор чужих жизней. Пойдём со мной, – цыганка заныла, протягивая к Марте тощие руки.