О нет, вот за тем поворотом вы сможете увидеть дом, – Лино плавно указал на изгиб тропинки, огороженный невысокой белёной изгородью. За ней, пытаясь выбраться на дорогу, росли кусты чубушника, сплошь усыпанные белыми цветами.
Здесь поразительно красиво! Даже не верится, что вижу подобное наяву, – эти слова, вызванные контрастом серого Дармштадта и яркого, живого острова, вырвались сами собой. На мгновение Марта пожалела о них, но затем решила, что немного искренности ей не помешает. Вдруг, это поможет мирно провести нежданный отпуск с семьёй?
Я рад, что вам нравится мой остров! – мужчина неожиданно широко улыбнулся, чем заставил Марту смутиться ещё больше.
Мам, а отец приехал? – она тут же поспешила перевести тему. Снова подтянув чемодан, у которого периодически сама собой выдвигалась разболтанная ручка, от чего дно начинало скрести по камням, Марта повернулась к матери. Та недовольно дёрнула плечом и поправила широкий ворот платья, расшитый национальным мотивом. Любила же она такие вещи! Самое удивительно, что они несомненно подходили ей, будь то баварская блузка или даже венгерский доломан. – Значит, нет? – в ответ Анна только поморщилась. – Так «да» или «нет»?
Нет. Он сказал, что приедет в субботу вечером, и уедет в понедельник утром. Полутора суток, по его мнению, вполне хватит для того, чтобы провести время с семьёй и отметить долгожданную свадьбу старшей дочери.
Ну, на нет и суда нет, – Марта равнодушно кивнула – от отца она иного и не ожидала. Тем более, что по плечу мазнули ветви чубушника, а прямо перед ней возник чудесный вид, несомненно, достойный того, чтобы его запечатлели на холсте. Двухэтажный просторный дом с плоской крышей, покрытый бежевой штукатуркой и снабжённый деревянными ставнями, стоял в тени многочисленных фруктовых деревьев. Ящики с цветами дарили скромному на вид зданию яркий и праздничный вид, а на длинном шлейфе плюща, соединявшего крышу с фундаментом, висели нежные кисти маленьких бутонов. Та же белая ограда, что не давала чубушнику захватить тропу, опоясывала участок с садом, и по низу ей вторил ряд мелких, жёлто-белых цветов. Поодаль стояло, прислоненное к небольшому деревцу, старое колесо, и на выгоревшем ободе лежал яркий женский платок. Из-за дома поднималась струйка дыма, доносились запахи горящих дров и чего-то странного, смутно знакомого, но плохо уловимого в полном ароматами воздухе.
Это олива и виноград, синьора, – тихо подсказал Лино.
Что?
Вы принюхиваетесь, – итальянец улыбнулся, склонив голову в лёгком поклоне. До ужаса вежливый человек.
Великолепно, – Марта скованно растянула губы, как делала всегда, когда замечала чьё-то пристальное внимание к своей персоне. – У меня своя комната, или мне придётся опять делить её с Сандрой, как в детстве?
Ну, у твоей сестры с моим почти зятем свои апартаменты. У тебя, впрочем, тоже.
Где?
С обратной стороны дома, с видом на маяк.
О-о-о! – Марта не выдержала и, наконец, улыбнулась искренне и счастливо. Маяк!
Дом был старый и скрипучий, но ворчал он скорее добродушно, чем зловеще или сердито. Деревянная лестница тихонько пела на все лады, пока Марта поднималась наверх. Кафельные плитки холодили ноги, и пол тоже тихонько постанывал под её шагами. «Худеть надо» – в очередной раз за год решила она. Дверь вопросительно взвизгнула, когда она толкнула её ладонью – обыкновенная деревянная дверь, выкрашенная белой краской, но она казалась чем-то необычным и слишком светлым, манящим и обещающим. За ней оказалась комната, с белёной штукатуркой стенами, тёмными от времени потолочными балками и рассохшимся окном, тоже издающим странные звуки при порывах ветра. Дом словно жил своей жизнью, половицы шептались со ставнями, окно спорило с лестницей, а дверь пыталась всех образумить и убедить замолчать, пока люди не заметили тайных переговоров. Бросив чемодан посреди комнаты, Марта отдёрнула в сторону лёгкую занавесь, прикрывавшую окно, и толкнула створки. Ветер ворвался в комнату, выгнул занавесь победным штандартом, и в лицо Марте дохнуло ароматами винограда и оливы, далёких чубушника и лавра, морской соли, солнца и травы. А прямо перед ней, озарённый лучами полуденного солнца, высился маяк. До него было не менее двух километров, а, если учесть прихотливость изгибов тропинки, то и все три. Но он казался настолько близким, что создавалось ощущение, будто нагретых солнцем стен можно было коснуться, лишь протянув руку из окна. До Фаросского чуда света этому маяку было далеко – всего-то метров двадцать пять – тридцать, не больше. Но Марта с первого взгляда влюбилась в серые камни, в плющ, обвивший квадратное основание, в чуть сужающийся к вершине силуэт, в остроконечную вершину, вокруг которой вилось решётчатое чёрное ограждение.