Ты же нарочно всё сделал так, чтобы убить нас… Даже сестру свою не пожалел.
А я не вино сюда пришёл пить, и ты это видел с самого начала, – он провёл ладонью по клинку, размазывая чуть подкрашенную розовым воду, стряхнул и начал поливать снова.
Что именно ты хочешь знать? – сквозь зубы спросил Стево.
Я уже спрашивал – вспоминай, – Бо протянул Феличе чинкуэду и принялся раздеваться, сбрасывая на землю грязную, испорченную одежду. Нож, так и не вынутый из чехла, Бо кинул сестре на колени, всё остальное равнодушно швырнул в сторону дальних кустов.
Её зовут Марианна. Мы звали – Марийкой, – тяжело, через силу, заговорил цыган. Он не смотрел на Бо, на Феличе, нежно поглаживавшую отмытую чинкуэду, и даже на последнюю, выжившую цыганку не обращал внимания. Баро смотрел себе под ноги, на стоптанные ботинки, и говорил ровным, бесцветным голосом. – Она прибилась к нам во Франции, под Лионом, у деревушки Монтгали. Мальчишки увели пару овец на ужин, местным это не понравилось. Она появилась невесть откуда и вмешалась. Я не слышал такой чуши с тех пор, как моя сестра училась гадать. Марийка говорила про землю, про общую жизнь, про равенство и что-то ещё… Местные плюнули и ушли, велев нам убраться к утру. А эта дурочка… оказалось, что она говорила всерьёз. Она действительно верила в то, что несла. В то, что все мы свободны, должны любить друг друга и прощать. Утром увязалась за нами. И знаешь, гадже, с тех пор с нами была удача. Нас почти перестали гонять, дети меньше болели, и даже пограничники… Ну, что уж там, – Стево закашлялся. – Иногда Марийка пропадала – то на месяц, то на три. Обычно это случалось, когда у нас не было денег. Потом она возвращалась с огромной суммой и всё налаживалось. Мы не спрашивали, откуда она что берёт. Деньги есть и ладно. Жрёт мало, польза есть, за детьми присматривает, так пусть ходит следом. Всё своё отдавала, все вещи, кроме мелких подвесок из серебра и синих камней. Черген, наша прежняя шувани, заметила – как у Марийки появляются деньги, так пропадают подвески. А потом, через какое-то время, они находятся. И с каждым годом они и пропадали чаще, и возвращались, и Марийка становилась всё… Она не старела, гадже. А ведь шла за табором уже пятнадцать лет. И птицы… Они всегда были рядом. Марийка знала, где полиция, где есть брошенные участки или какая-нибудь ярмарка. Это приносило пользу! Наша шувани умерла два года назад и оставила после себя Марийку, ведь с той за нами начала следовать удача.
А полгода назад вы пришли в Сан-Эуфемию. И?
И после этого шувани ушла из табора. Сказала, что в море неподалёку живёт дьявол. Что там зло, которое ворует чужую свободу. Она ушла, сказала, чтобы в случае нужды мы просили помощи у птиц и… удача ушла с нею.
Ясно, – Бо, не стесняясь наготы, лил на себя одну бутылку воды за другой, смывая кровь и грязь. Чтобы не топтаться на земле, он бросил под ноги чью-то яркую, явно праздничную юбку, успевшую превратиться в мокрую бурую тряпку. – Ворует свободу… Тебе понравилась эта сказка, Фели?
Ты обещал мне другую, – она искоса посмотрела на него и продолжила колупать ногтем быка из красной эмали на оголовье клинка. – Эта – не интересная. Нет. И глупая. Она мне не нравится.
Ещё бы… Любители свободы, м-мать их, – Бо запрокинул голову и начал лить воду на лицо, отфыркиваясь и сплёвывая. – Нет её. Вообще нет. И не было никогда. А по поводу удачи, которую эта Марийка якобы вам принесла – когда она прибилась к табору, тогда ваше счастье и сдохло. Такие не приносят что-то задаром, а дают взаймы. Вот вы и заплатили по счетам. Ладно, надоело, – он встряхнулся всем телом, сбрасывая с себя брызги, кое-как втиснул мокрые ноги в ботинки и зашнуровался.