Да, поганая история, – согласно кивнул Анатолий. Литературных пристрастий дочери он не разделял, но это не мешало ему поддерживать её в неприятии подлости и предательства.
Я ушёл в тренажёрку, пришло время любоваться на крепкие дамские задницы! – весёлый крик из коридора едва не застал Леру врасплох, и она поспешно отхлюпнула из чашки. Замерла, сжавшись, чтобы не повернуться в сторону коридора. Ох, ну и получит Игнат по возвращению! Говорила же ему сотни раз – не ори при родителях, не пугай внезапными появлениями! Нет – вечно забывал об этом и вёл себя как безответственный оболтус. Даром что почти ровесник века!
Ты чего?
Да так, в плечо стрельнуло. Всё же, читать скрючившись улиткой – не самая хорошая идея. Не позвал бы пить чай, я бы ещё и окуклилась! Так что огромное тебе спасибо, папа, – Лера поднялась из-за стола и попыталась начать убирать грязную посуду.
Оставь, я вымою. Всё равно хочу ещё посидеть, – Анатолий отобрал у дочери чашку, отставил её вновь взял журнал с судоку. Лера кивнула ему и ушла.
Он долго сидел за пустым столом, глядя на проём двери. Вместо закрывшейся от них, самостоятельной и уже живущей собственной жизнью молодой женщины, он видел смеющуюся, доедающую на ходу бутерброд девчонку, спешащую на подготовительные курсы. И слышал голос поторапливающего её брата, обязанного проводить сестрёнку до остановки. «А-а-а, Лерка, ты быстрее можешь? Двигай ногами, мне ещё на стадион успеть надо».
Мираж…
Игнат вернулся через полтора часа. Прошёл сквозь закрытую дверь и внимательно оглядел преобразившуюся комнату. Нарисованная на большом листе Катюшка с удовлетворением взирала на чистоту и порядок. Казалось, даже голубое воздушное платье стало выглядеть более свежо и ново, а венок из белых гвоздик и сиренево-розовых флоксов будто только-только сплели из свежесрезанных цветов.
Бардак испарился. Книги стояли на полке, вещи исчезли, скрывшись или в шкафу, или в тазу в ванной, где лежала грязная одежда, нуждающаяся в стирке. Коробки с кассетами были сложены в ровные стопки, наброски убраны в пронумерованные папки, коробки с карандашами скрылись в рабочем ящике, к ним же переместились наконец вымытые кисти. Альбомы с репродукциями и учебные пособия стояли в стеллаже, расставленные по порядку, и даже обычные книги наконец-то вернулись на законное место, перекочевав из-под дивана. Ворох бумажек, ранее валяющийся на письменном столе, теперь был перемещён в мусорную корзину.
Судя по исчезнувшему налёту пыли, открытому окну и флакону духов, стоявшему на краю полки, а не в дальнем углу, как обычно, в комнате должно было пахнуть свежестью с нотками малины и бергамота. Но Игнат уже давно не ощущал никаких запахов, и мог только гадать о них, пытаясь возродить в памяти забытое. Тем более, что и пресловутого бергамота он не нюхал никогда.
Сама хозяйка комнаты сидела на диване, и старательно трудилась над планшетом, зажав в пальцах угольные карандаши, а в зубах – мел. Как же долго они с Федькой искали по заброшенным дачным участкам подходящую фанеру, чтобы из неё можно было выпилить ровный кусок! Тратить деньги, которых и без того было мало, они не хотели, а «собрать» Леру к первому курсу было нужно. Если вопрос с красками, бумагами и прочими расходниками удалось решить, то вот планшеты и подрамники стали серьёзной проблемой. Последние колотил Федька, «по знакомству» забирая на халяву негодные или бракованные плашки со строительного рынка. С большим куском хорошей фанеры вышел облом – за него уже просили дензнаки, а они в семье имелись только на еду. В итоге нужный лист фанеры они нашли с огромным трудом и после недели езды «зайцем» в пригородных электричках, осматривая помойки и дворы у дачных участков. Как пёрли его домой – была отдельная история. Одну сторону планшета Лера раскрасила и покрыла лаком, оставив вторую чистой и отшлифованной.
Каждый раз при взгляде на этот планшет Игнат вспоминал её, вновь и вновь приходящую на кладбище в попытке встретиться с ним ещё раз. Он же прятался и не показывался на глаза. Лера бродила меж могил, иногда останавливалась, делая зарисовки, и могла просидеть до вечера возле Катюшкиного памятника, рассказывая что-то ушедшей навсегда подруге и периодически – робко-робко – зовя его по имени. Когда он наконец появился, она попыталась огреть его фанерой, а потом расплакалась. Четыре с половиной месяца Лера была уверена в том факте, что действительно тронулась умом. Пыталась убедить себя во временном помрачении рассудка, но ни вид мёртвой Кати, зовущей к себе, ни образ мужчины в шинели и тельняшке никак не желали уходить из головы, мучая по ночам странными снами.