В золотисто-каштановых волосах засыхала, обращаясь в пыль, тёмная, почти чёрная кровь. Но и это было не важно.
Постоянно смотрят… лапы тянут… Даже тебя не всегда боятся! Зачем папа меня такой оставил?! – судорожный всхлип перешёл в сдавленный вой и Феличе затрясло ещё сильнее. Бо, отстранённо улыбаясь, продолжал гладить её по голове, ощущая, как по его голой коже всё текут и текут чужие тёплые слёзы.
Ты красива. Ты прекрасна, Фели, и бесподобна. Не мог же наш отец поднять руку на подобное совершенство? Разве он тогда бы отличался от тех, кто…
Лучше бы мог, – Феличе шмыгнула носом и продолжила срывающимся, неровным голосом. – Я ведь дурочка, даже не заметила, что с тобой плохое случилось! Так зачем мне быть красивой? Тогда я такая же, какой и была раньше! А если я должна быть умнее, то должна быть и уродливее. Ведь так было бы правильнее, Бо. Правильнее!
А отец не любит «правильно». И «справедливо» не любит тоже, – Бо слегка отстранился и заглянул в зарёванное, покрасневшее лицо. – Он любит так, как хочет. Так, как верно. И тебя, Фели, Старик любит отнюдь не за красоту, уж поверь мне, – Бо осторожно вытер ладонями мокрые щёки и поцеловал горячий лоб. – Забудь об этом. Всё хорошо, я сейчас уберу крикливый мусор, и мы с тобой прогуляемся по лесу. До Фалерны не так уж далеко, а если у тебя устанут ножки, я понесу тебя на руках. Чтобы ты улыбнулась, я куплю заколку для твоих прекрасных волос, какую захочешь, и потом мы поедем в Сан-Эуфемию. Ты ведь давно не каталась на автобусе?
Д-давно…
Ну и хорошо, – Бо широко улыбнулся, наблюдая как при упоминании прогулки и новенькой заколки истеричный страх покидает его сестру. Всё же с ней было невероятно легко договориться!
Он спрыгнул на пыльный асфальт, помог спуститься сестре, отряхнул её бриджи и сам перетянул завязки на левой штанине.
А тебе разве будет удобно гулять голышом? – Феличе, словно забыв о происшедшем, с весёлым любопытством смотрела на обнажённого Бо.
Зачем голышом? – Бо выдернул из настила кузова чинкуэду и вернул её в ножны, так и болтавшиеся у него на талии, прикрывая промежность. Поправив перевязь, он пнул затихшего водителя и брезгливо переступил через потёки крови. – Вот и штаны, и ботинки, и рубашка. Рукава, жаль, всё же измазал…
Через два часа в автобус, идущий до Сан-Эуфемии, села примечательная парочка – молодая, невероятно красивая женщина, смуглокожая и черноволосая, а с нею мужчина в старой одежде и с панамкой цвета хаки на голове, скрывающей его лицо. Рубашка с оборванными короткими рукавами слегка оттопыривалась на боках, будто на спине у него был спрятан какой-то свёрток.
Парочка оплатила проезд мятыми купюрами, села на свободные места в середине салона и почти всю дорогу женщина мирно дремала, пристроив голову на плече своего спутника. И ни на миг не отпускала его крепко сжатой руки. Иногда она выныривала из омута своих снов, с умеренным любопытством смотрела в окно, и вновь засыпала, улыбаясь и поглаживая мужскую ладонь, крепко стиснутую её пальцами.
Когда автобус подскочил на небольшой выбоине и пассажиров слегка тряхнуло, Феличе вновь открыла глаза и, что-то вспомнив, задала давно мучающий её вопрос:
А почему тётушка Танила зовёт тебя Бычком? И папа иногда тоже…
Тебе так интересно?
Ага. И на твоей чинкуэде тоже бык. Поэтому, да? Ты мне говорил, но я забыла. Раза четыре говорил, наверное, но что ты говорил, я не помню… Можешь ещё раз рассказать? – она попыталась поднять голову, чтобы заглянуть Бо в глаза, но он надавил на её макушку ладонью, вынуждая вернуться обратно и, вздохнув, заговорил.
Потому что… Даже не знаю, как бы тебе попроще объяснить, каждый раз не нахожу нужных слов, – Бо нахмурился. Ответ на вопрос нёс с собой воспоминания, очередной встречи с которыми он отнюдь не жаждал. Но врать Феличе не хотелось – и она бы поняла, что брат лжёт, и ему самому бы было более чем противно. Обманывать Фели! Какая гадость. – Когда я ещё был другим, на гербе моего рода был изображён бык. Красный бык на золотом поле… Бык символизирует труд, плодородие и терпение. Что ж, мой род был многочисленным, терпения было не занимать, да и трудиться, достигая своей цели, умела вся родня. Только вот нашей семье нужна была не зелёная трава, а золотое поле. Власть. Золото. Верховенство! И я был таким же. Я шёл к своей цели, стремился к её достижению, не замечая, что гоняюсь только за тенью. Запомни, Феличе: власти нет – есть лишь её тень, дразнящая и опасная. Её нельзя получить, потому что даже те, кто сосредоточил в своих руках нити множества марионеток, кто сел на трон или мешок с овечьей шерстью, так же зависимы от воли случая, как и все остальные. Их падение с занятой высоты будет всего лишь чуть дольше. Нельзя обрести власть, можно лишь недолго постоять в её тени, мня себя победителем. Этот пьедестал не занимают – все довольствуются его подножием и главнее считается тот, кто стоит поближе. И те, кто жаждут власти, убивают и предают, уничтожают и рушат, плетут свои сети и рвут чужие – гонятся за тенью. И они её находят. Тень от могильной плиты. Эфемерность и недолговечность, пустота и страх – вот что ждёт тех, кто попадёт под этот покров.