Где-то наверху, на галерее, тихо скрипнула доска. Я подняла голову — поздно, звук уже затих. Уговорила себя: старый дом шумит как хочет.
Я продолжила.
Первые двадцать минут прошли спокойно. Я сортировала по годам, выстраивала очередность. Лёгкая ремесленная усталость сузила мир до линии пера и шороха бумаги. Пока тонкая открытка не соскользнула сама — будто её подтолкнули снизу.
Я наклонилась. На обороте — только дата и жирный отпечаток пальца. На лицевой — дом. Этот дом, только с целой лепниной и открытыми, залитыми светом окнами. На крыльце — женщина в белом. Её лицо повернуто к фотографу, но вместо глаз — два тёмных провала, как если бы кадр повредился при проявлении.
— Жуть какая… — прошептала я.
Я вернула открытку в папку, но пальцы под перчаткой всё равно дрожали. В этот момент за спиной снова что-то скрипнуло — не доска и не стеллаж. Скорее — ступень. И дыхание. Очень тихое, сдержанное. Я медленно обернулась.
В библиотеке никого не было. Но на стекле настольной лампы остался отпечаток — свежий, смазанный, как если бы едва коснулись и тут же отдёрнули руку. Я выключила лампу, снова включила, будто это могло защитить. Свет заплясал, тени сдвинулись, и на границе слуха прошелестел шёпот.
Дверь распахнулась, я вздрогнула и едва не уронила перо. На пороге стоял Симеон. Лицо — невозмутимое, хотя шагов я не слышала.
— Всё в порядке, мадемуазель Лоран?
— Да, — сказала я быстро. — Просто показалось.
— В Морвене многое кажется, — кивнул он. — Не реагируйте. Даже если покажется, что вас назвали по имени.
Я сглотнула.
— А такое возможно… — начала и осеклась. Он уже ставил на стол стеклянную чашу с водой и чистую салфетку, словно знал, что мне понадобится вода.
— Перерыв, — сказал Симеон. — Десять минут. Потом — продолжите. На галерею сегодня не поднимайтесь.
— Почему?
— Потому что для вас там ничего нет, — ответил он и исчез так же бесшумно.
Я сделала глоток. Вода была прохладной.
Сквозняк шевельнул шторы, и узкая полоска света легла на пол тонкой линией. Я села и посмотрела на часы: до заката ещё несколько часов.
Сверху, на галерее, раздался шорох, будто кто-то провёл пальцами по корешкам. Может, эхо усилило звук — но я услышала. И вдруг отчётливо поняла: кто-то там есть. Я чувствовала это кожей. И всё же осталась сидеть, прижав ладони к холодной столешнице, как ко льду. Дом большой. Ничего удивительного.
— Работай, — сказала я себе. — Работай.
Перо вывело: «Папка 7/С–Л. Переписка. 1899–1901». Ровная линия, аккуратные цифры.
Я открыла следующую папку — и среди писем лежала ещё одна открытка. Пустая. На обороте кто-то тонко нацарапал кривым почерком: «Элина».
Я не сразу заметила, что сжимаю её слишком сильно. Бумага хрустнула. Я положила открытку обратно и закрыла папку, как закрывают крышку ящика. Может, шутка. Может, месье фон Рихтер любит пугать новеньких. Может быть.
Где-то в глубине дома ударили часы. Раз, другой, третий. Биение отозвалось в груди, сливаясь с ударами сердца.
Телефон, забытый в кармане пальто, едва заметно завибрировал. Я достала его, как вытаскивают подсказку на экзамене.
Марк: «Ты добралась? Жива? Дом не съел?»
Я улыбнулась уголком рта.
Я: «Скучно пережевывает =) Все хорошо. Работаю»
В чёрном прямоугольнике экранного отражения библиотека казалась ещё темнее — словно любой свет здесь только подчёркивал тень. Я положила телефон обратно.
Я вернулась к папкам. Иногда попадались карточки с фамилией Девро, иногда — с инициалом R. Я машинально отделяла их в отдельную стопку для описи рода, и каждый раз, когда тонкая бумага шуршала этим именем, по спине пробегали мурашки и затылок холодило, будто где-то был сквозняк.
Снаружи серело. Шторы держали дневной свет на расстоянии, но узкие полосы, просочившиеся между тканью и рамой, бледнели, как ледяные жилки в камне. На галерее снова скрипнуло, и я увидела: на пыли кованого поручня кто-то вывел одну букву — E. Я моргнула, приподнялась на цыпочки — и буква исчезла. Пыль лежала ровно. Дом стирал следы быстро.
Стук часов вернул ритм. Я занесла в опись ещё три десятка писем, нашла два дубликата и одну рамку со стеклом, на котором отпечатался поцелуй — будто кто-то целовал фотографию через защиту. Роза на снимке была такой чёткой, что я почти почувствовала запах. В висках отозвалось тихим пульсом; я отодвинула рамку подальше — туда, где руки не тянутся сами.