— До заката — двадцать минут, — сказал Симеон из дверей. — Собирайтесь.
— Я успею один раздел. Пять карточек.
— Четыре, — без улыбки поправил он. — И перчатки — в коробку, не в карман.
Четыре так четыре.
На последней карточке внизу стояла резкая приписка: «Не открывать».
Я сняла перчатки, сложила их аккуратно, убрала нож для бумаги, проверила стол, чтобы все было как когда я пришла.
Симеон уже терпеливо ждал у двери, не торопя; в его выученной неподвижности было утешительно мало жизни — как у каменных ангелов над входом.
Мы вышли в коридор. Воздух за библиотекой показался теплее. Я поймала взгляд того самого женского портрета с гранатовыми серьгами. Свет в этот час ложился прямо на лицо, и на миг показалось, что перламутровая кожа под тонким лаком вздрогнула.
— Завтра к десяти, — сказал Симеон у дверей. — Рад, что вы были деликатны и не шумели.
— А было кому заметить, как я себя вела? — я запнулась, понимая, как глупо звучит вопрос.
— Дома любят, когда их слушают, — странно ответил Симеон. — Вы были молодцом.
Он распахнул дверь, и остаток дня хлынул в холл бледным, усталым светом.
Я ступила на плитку крыльца и обернулась — суеверие, привычка, желание убедиться, что ничего не забыла. На верхней галерее, в тёмном проёме, на секунду обозначилась фигура — высокий силуэт. Лица не разобрать. Он стоял так, как стоят хозяева, провожая нежданных гостей. Я не успела ни вдохнуть, ни моргнуть, как дверь закрылась прямо у меня перед носом.
Во дворе, на острие ворот, сидела ворона. Она посмотрела на меня боковым умным глазом, будто оценивая, насколько далеко я уйду, прежде чем оглянуться. Я не дала ей такого удовольствия. Я прошла десять шагов, потом ещё десять и только у остановки позволила себе взглянуть назад.
Дом стоял, как стоял, огромный и молчаливый, с плотно сведёнными занавесями. Никаких силуэтов. Никаких шёпотов. Никаких букв на пыли. Лишь в кармане телефона легонько вибрировало новое сообщение от Марка: «Расскажешь, как прошло?»
Я набрала: «Через час». Стёрла. Написала: «Потом». Отправила.
Вечерний ветер пах пекарней с соседней улицы и влажной листвой. Я подняла воротник и пошла вниз, к свету витрин. Чем дальше уходила, тем легче становилось дышать. Но лёгкость была странной — как после слишком громкой музыки, когда уши ещё помнят бас, а сердце — ритм.
На перекрёстке, ожидая зелёный, я почувствовала, как меня отпускает странное чувство. Будто на экзамене, когда каждую секунду боишься попасться, будто вот-вот кто-то назовет моё имя и придется краснеть и оправдываться.
Вдох. Загорелся свет. Я перешла дорогу.
Я почему-то была уверена, в библиотеке Морвена за мной наблюдали.
***
Спасибо, что остались до конца главы.
Мне хочется верить, что за этими строками вы тоже почувствовали дыхание дома… и чьё-то присутствие рядом.
Если история вам близка, поддержите её лайком или добавьте в библиотеку. Это значит больше, чем кажется.
Глава 2. Хозяин особняка
Утро сжалось в комок дел — сухая лекция про библиотечные коды и один короткий, нудноватый диалог с куратором про то, как мне следует вести себя в таком старом особняке, с такой внушительной кипой документов семейства Девро: «аккуратно, без самодеятельности». После я поспешила на работу, к загадочному Морвену. Кажется он мне снился, а еще темные статный силуэт кого-то, кто был мне не знаком…
До особняка я дошла привычнее, чем в первый раз. Пальцы снова озябли — не от холода; а он странного волнующего ожидания. В кармане завибрировал телефон.
Марк: «Ну как ты? На выходных кофейня за углом, расскажешь все с подробностями?»
Я усмехнулась.
Я: «На выходных — да. У меня сегодня Морвен. Если опять не съест, буду с отчетом и круассаном».
Я спрятала телефон, нажала на звонок. Внутри зкрипнул замок, ворота открылись. Опять никого за дверью, автоматическая система в таком старом доме? Необычно.
В холле пахло так же: сырой камень, старая бумага, увядшие цветы. Тишина стояла образцовая — как на экзамене, где шепот запрещен кем-то властным и не всегда зримым.
— Мадемуазель Лоран, — произнес знакомый, ровный голос за спиной.
Симеон вышел из коридора и кивнул, легко, как привычно повторяемую роль.
— Сегодня вы не одна в библиотеке, — сказал он. — Архивариус уже на месте.
В библиотеке горела настольная лампа, теплым пятном вынимая из сумрака стол и белые перчатки. У стеллажа стоял мужчина лет сорока с небольшим. Свет скользнул по его очкам, закрыв взгляд, и я увидела острый профиль, слишком правильный пиджак, жесткие движения рук — как у человека, который привык все мерить по линейке.