— Кристиан фон Рихтер, — представился он ровным тоном. — Мадемуазель Лоран?
— Да, — ответила я. — Зовите меня Элина.
— Отлично. У нас много работы и мало времени. Если вам нужна какая-то информация для каталогизации, я к вашим услугам. Прошу надеть перчатки. Не забывайте, они важны.
— Всегда, — повторила я, надевая. “Здесь все очень серьезно относятся к отпечаткам пальцев на старинных бумагах.
Мы работали почти без слов. Рихтер был не то чтобы холоден — скорее, собран до жесткости. Иногда он отпускал короткие ироничные, почти невесомые реплики, и это было мило. В нем прятался весёлый человек, который иногда выбирался наружу, когда Кристиан уставал от рутинной работы.
— Забавная мода у девятнадцатого века — писать о том, чего говорить нельзя, — сказал он раз, перелистывая письма. — И оставлять размашистые инициалы там, где должно быть имя. Никогда не помогает, мы всех все равно вычислим и пришьем документ в нужный каталог!
— Инициалы оставляют некую тайну, и будоражат. — Иногда это сильнее, чем просто подпись.
— Верно, — кивнул он, — вы знаете толк в романтической переписке.
Мы усмехнулись, глядя друг на друга. И скоро я снова погрузилась в аккуратные цифры и старые тексты. Работалось быстрее, чем вчера; пальцы нашли ритм, сконцентрироваться удавалось, несмотря на множество таинственных скрипов и вздохов, которыми был переполнен Морвен.
Несколько раз где-то наверху скрипела доска — галерея, конечно. Я не смотрела. На границе слуха кто-то будто шептал слова; я приписала это вентиляции.
К обеду в дверях появилась девушка с темными, стянутыми на затылке волосами и широким фартуком. Щеки — розовые, взгляд — любопытный. В руках — поднос.
— Извините, — сказала она осторожно. — Месье фон Рихтер, мадемуазель. Время обеда. Здесь у нас не галеры, чтобы морить вас голодом.
— Спасибо, добрейшая Инесса, — отозвался Рихтер. — Пойдемте, мадемуазель Лоран. Перерыв — это святое, даже для библиотек. Особенно для библиотек! — он поднял вверх указательный палец.
Столовая оказалась светлее библиотеки. Здесь пахло хлебом, травяным чаем и чем-то острым — перцем?
Инесса суетилась, ставя на стол миски и тарелки, отступала, поправляла ложку, возвращалась, будто хотела задержаться рядом, но боялась, что это заметят. Я не знала, куда девать руки без перчаток. Касаться чего-то без них, казалось преступлением.
— Так здорово, что вы теперь с нами, — сказала Инесса, наконец решившись на разговор. — Здесь редко кто задерживается надолго. А вы еще и такая красивая, и так похожи на… — Она чуть наклонилась ко мне: — Думаю, хозяину вы бы понравились. Очень понравились.
— Инесса, — сухо перебил Рихтер. — Не начинайте.
— Я просто…
— Это ни к чему. — Он почти не повысил голоса, но в словах была сталь. — «Хозяин» не знакомится с временными сотрудниками.
Инесса прикусила губу, виновато опустила глаза. На миг она показалась совсем девочкой, которую зовут обратно на кухню хлопком в ладони.
— Простите, — шепнула мне. — Я просто… иногда кажется, что если кто-то… — Она оборвала себя и ушла, будто испугалась собственной мысли.
— Не слушайте, — сказал Рихтер, разливая чай. — Инесса выросла в этом доме, вот и радуется любому гостю, как ребенок. Любит людей и красивых жензин.
— А вы? — спросила я.
Он посмотрел на меня поверх очков, взгляд оказался живым и уставшим.
— Мне — интересны документы, — коротко ответил он. — В них есть ответы и правила.
После этой странной фразы, мне нечего было добавить.
Обед прошёл в ровной тишине. Я ловила в окна бледный свет и думала, что здесь даже солнце, кажется, входит на цыпочках. От столовой мы вернулись в библиотеку; стрелки часов неумолимо тянулись к вечеру.
Работа снова прикрыла собой мысли. Пока не раздались мягкие шаги у двери.
— Месье фон Рихтер, — сказал Симеон. — Вас зовут.
— Хозяин? — Рихтер даже не удивился.
— Да.
Архивариус плавно снял перчатки, аккуратно закрыл папку, как крышку рояля. На секунду задержался, будто хотел что-то сказать мне,но так и не решился и ушел. Комната будто стала просторнее — и холоднее.
Я продолжила. Ровные цифры, аккуратные линии, папка 7/С—Л. На нижнем листе снова — короткая приписка: «Не открывать». Не открывать, так не открывать… Я отложила лист, как горячее блюдце, и в этот момент из коридора донесся голос:
— Мадемуазель Лоран, — голос Симеона.
Я выглянула в коридор. Было пусто.