Девро нахмурился.
— И тем не менее. Не трудно догадаться, что вас ждут прото таки залежи древней макулатуры. Странно, что все эти горы не обратились в пыль за те годы, что они стоят нетронутыми в библиотеке. Хоть что-то представляет для вас интерес?
— Мне есть над чем работать, — я улыбнулась. — Есть много писем и конвертов с указанием не вскрывать. Многое подписано инициалом E.
— Надеюсь, вы их не трогаете? — В его глазах блеснуло слабо уловимое волнение.
— Конечно, нет. Кодекс документоведа.
Я окрестила сердце и рассмеялась. Рафаэль смотрел на меня мягким взором, будто впервые за многие года слышал чей-то искренний смех.
— Вы мне верите? — лукаво спросила я.
— Безоговорочно.
Он подтвердил так страстно и убежденно, что я смутилась.
— Приходите в библиотеку, проверите эти конверты, чтобы выбросить ненужное и передать мне в работу то, что относится к вашей семье или особняку. Я подошью в папки.
Сама не поняла, как я отважилась пригласить его. Как извернулась, чтобы не говорить того, что застыло на губах: «Приходите чаще, я хотела бы вас видеть больше, чем раз в день».
— Я не помешаю? — Нахмурился он, будто обращаясь к самому себе.
— Конечно, нет. Тем более, когда месье фон Рихтер уходит, мне часто слышаться всякие звуки. Старые особняки способны скрипеть и вздыхать, прям как живые.
Рафаэль помрачнел:
— Не всё что дышит, живо. Это я знаю не понаслышке.
Мы дошли до кованых ворот. Я протянула ему руку на прощанье. Рафаэль посмотрел на нее и усмехнулся. Он нежно прикоснулся к ладони и снова провел пальцем по месту, где был парез. Будто пытался убедиться, что кожа и правда цела.
Молчание между нами натянулось, как тонкая нить.
— Завтра... — начал он и нахмурился. — Лучше не приходите.
Как гром среди ясного неба!
— Почему?!
— Мне нужно подумать и вам нужно отдохнуть. — Тон не предполагающий дискуссии.
Он повернулся, уходя. Шаги его звучали мягко, почти неслышно, но каждый шорох отзывалась внутри, будто он уносил с собой что-то, что принадлежало мне. Я стояла у ворот и не могла сдвинуться.
Я вышла и ворота медленно закрылись, а в особняки начали гаснуть огни. Один за другим, с верхних этажей вниз — будто кто-то шёл по этажам и тушил лампы. На последнем окне, где была библиотека, свет наоборот замерцал ещё ярче.
В окре обозначился женский силуэт — тонкий, с наклонённой головой, будто некто склонилась над столом и что-то читала. Платье — тёмное, может быть, бордовое. Я замерла, я уже видела её вчера! И только тогда вспомнила: на спинке стула остался мой шёлковый шарф. Она тянула к нему тонкие бледные руки.
Тело заныло от внезапно навалившейся усталости, а внутри пульсировала тревога — не отпускающая, вязкая.
Дрожащей рукой я вызвала такси. Машина подъехала почти сразу; тёплый свет фар на мгновение прорезал сумрак, выхватив из темноты ворону на воротах. Она сидела, не мигая, и, казалось, смотрела прямо мне в глаза.
Когда мы тронулись, я не удержалась — оглянулась.
На дорожке, возле аллеи, стоял Рафаэль. Руки в карманах, лицо наполовину скрыто тенью. Он смотрел вслед машине. Хмурый, сосредоточенный, властный и такой же прекрасный как грозное небо перед ураганом. И тут из-за спины выплыл едва осязаемый женский силуэт. Снова она! Бледными руками, она обвила его шею и хотела примкнуть к губам, как он отстранился, будто не видео её, но чувствовал посягательство и был против.
Такси завернуло за угол и я не смогла увидеть реакцию женщины на холодность Рафаэля. Но мне стало нестерпимо важно узнать, кто она? Он женат?
Поспешно, я вынула телефон и быстро набрала сообщение:
Элина: «Привет! Завтра выходной. Увидимся?»
Марк: «Конечно! Но в чем дело? В старом доме потекла крыша и твои драгоценные бумажки уплыли?»
Элина: «Завтра расскажу. Можешь поискать про Рафаэля Девро? Всё, что найдёшь — архив, хроники, старые публикации, семейное положение?»
Марк: «Он распускал руки?»
Элина: «Нет, конечно!» Я вспомнила его касание моей ладони, кожу обожгло воспоминанием. «Просто это поможет лучше каталогизировать что к чему среди этой прорвы бумаг»
Марк: «А, ну конечно, пороюсь! До завтра?»
Элина: «До встречи!»
За окном машины совсем стемнело.
Фонари вспыхивали один за другим, как отсчёт — вечер, ночь, ещё одна тайна. Я коснулась пальцами ладони, где был порез. Кожа была тёплой, живой, но теперь на ней будто пульсировала слабая вибрация — как ритм сердца, того, кто её коснулся.
***
Дорогой читатель,