— Что-то не так? — заволновался мальчик, всё-таки отпуская родную руку.
Ему крайне не понравилось произошедшее. Сейчас он корил себя, что позволил чувствам взять верх и не прислушался к совету.
— Теперь у тебя всё будет иначе, — ласково прошептала мать и сама подвела сына к алтарю.
Тот был слишком высок. Ей пришлось помогать ребёнку забраться на его поверхность. Камень оказался на удивление горячим и не таким плоским, как ожидалось. У него имелся достаточный наклон, чтобы лёжа на спине прекрасно видеть грустную женщину, чуть отошедшую в сторону.
Только теперь крохотное сердце забилось чаще в волнении и беспокойстве.
— Ну-у! Ни к чему это. Разве что-то происходит иначе, чем ты знал? — постарался утешить его старик.
— Знание — всего лишь предвидение. А теперь начинается свершение. И всё станет совсем по-другому.
— Да. Иначе… Но, когда ты освободишь себя от всех чувств, ты найдёшь в этом и свою непревзойдённую прелесть.
Не было ни пений, ни ритуальных вышагиваний. Ничего. Пророк просто подошёл ближе к мальчику и дотронулся своими сухими холодными (словно мёртвыми!) ладонями, до его висков. Лицо старика недовольно поморщилось.
— Ты ещё слишком живой!
— Мне нравится жить. Я хочу так.
— Разве ты не хочешь исполнить свой долг?
Ребёнок задумался. Глубоко внутри ему стало страшно. Он не желал отпускать знакомое существование. Ту жизнь, которую он знал. Но то, что предлагала судьба, ему хотелось не меньше.
— Поэтому я здесь! — зло выплюнул мальчик ответ.
— Для этого необходимо и принять всё, а не часть! — не менее грозно ответил Пророк. Его усталые глаза даже раздражённо засверкали.
— И приму! — в том же духе упрямо заявил мальчик, мысленно добавляя приятное «когда-нибудь».
«Всё равно. Я хочу прожить и обычную жизнь. Понять, как оно может быть», — чётко подумал он.
Эта последняя нормально осознаваемая мысль словно стала неожиданной опорой в том, что постигло его после. Воспоминания с самого детства проживались и гасли. Истончались, стирались, заменяясь некими иными возможностями. В него словно вливалась часть некоего чужого, пусть и невероятно схожего «Я», вытесняющего всё то, чему было предначертано самой жизнью столь бережно храниться.
Сильнейший агрессивный напор, требующий исчезнуть воспоминаниям о матери, вызвал противостояние. Не осознавая толком, что он делал, мальчик крепко сжал своими ручонками голову старика. Ребёнок не кричал. Ему нужны были силы для другого — открыть глаза и смотреть. Видеть её воочию. Каждую чёрточку, чтобы не позволить забыть! Оставить в памяти навсегда хотя бы лицо и руки.
Мальчик не понимал, скорее чувствовал, что решение принято. Он уже становился совершенно другим. И не мог противопоставить ничего. Всё, что он хотел и старался сделать — это сохранить хоть какую-то частичку, принадлежащую только ему самому. Как то воспоминания о матери и её любви.
Самые сильные чувства давали огромную силу.
Вроде и крайне ничтожную по сравнению с, казалось бы, неиссякаемой мощью Пророка, но это определённо мешало старику.
Между тем фигурка женщины, одетой в чёрное длинное одеяние, оставляющего открытыми только ладони и лицо, сделала уверенный шаг вперёд и с непоколебимой уверенностью достала из складок одежды небольшой серебристый кинжал, больше похожий на коготь.
— Если бы ты делал то, что должен, этого бы не произошло, — гадко и противно осуждающе прохрипел старик.
— Каждый из нас исполняет предначертанное ему. Помни о своём долге. Всегда следуй ему! — сказала на прощание женщина и без тени сомнений глубоко провела острым лезвием по шее.
Вместе с её падающим телом навсегда разрушился и мир мальчика. Волна его свирепого сопротивления под нахлынувшим разочарованием резко спала. С разумом и чувствами творилось что-то невероятное и необъяснимое. Они стирались и менялись на нечто, что просто невозможно объяснить словами. Сознание Инги, вынужденное переживать происходящее, страдало, но всё же имело возможность осознавать себя как самостоятельную личность. Ребёнок же боролся за такое естественное право, пока его глаза не закрылись в бессилии. Слух не доносил до него больше ни звука.
Девушка ощутила, что словно бы осталась в огромной бездне, сотканной из отрешения и чего-то ещё. Наверное, смерти. Это было вечное заключение, в котором нет движения мысли. Погибель в её наивысшем проявлении…