— Женщины твоего народа почитают жертвенники Луны.
— Зато вы его совсем запустили, — отозвалась меотянка со вздохом.
— Это не наши боги, — строго сказал когелет. — Нам нет до них дела.
— Как им до вас, — усмехнулась гостья. — Так о чем ты меня хотел попросить?
Аврон приблизился к краю обрыва, его голос звучал над самой головой Фарнака.
— Это печальная служба, Бреселида. Но мы доверяем ее тебе. Ибо ты наш друг и сумеешь сделать все как надо.
Всадница не любила долгих вступлений и нетерпеливо дернула плечами.
— Там, в городе, среди наложниц царя Ликдамиса живет одна из наших девушек по имени Эсфар, — с глубокой скорбью продолжал когелет. — Прекрасная, как кипарис на склоне, и чистая, как лилия под сенью сада. Пастись среди ее ланит дано не каждому, но лишь царю…
— Постой, — оборвала Аврона гостья. — Разве ваш закон позволяет отдавать своих женщин мужчинам другой веры? Вы презираете Лунную Деву, которой посвящены город и храм внизу. Как эта Эсфар оказалась на ложе Ликдамиса?
— Мы маленький народ, — уклончиво ответил когелет. — Наши колена живут далеко друг от друга. Мы во всем зависим от милости тех, кто занимает земли в долинах. Важно иметь при них своих верных людей, которые предупредили бы нас в случае угрозы, а еще лучше отвели ее от наших голов.
— Разумно, — кивнула Бреселида.
— Эсфар давно удерживает своими нежными руками меч грозного Ликдамиса.
— Кто ей мешает держать его и дальше?
— Увы, ее время истекло, — протянул когелет. — Пока Эсфар была наложницей, ей не запрещали иметь свою веру. Но теперь Ликдамис желает сделать нашу девочку царицей, и ей придется исполнять грязные обряды храма. Мы не можем пойти на это. — Последние слова Аврон произнес жестко, почти жестоко. — У нее один выход — смерть.
— Но сама она слишком нежна, чтоб убить себя? — с легким презрением осведомилась Бреселида. — Поэтому понадобилась моя помощь?
— Наш закон запрещает самоубийство. — Лицо когелета оставалось каменным. — Бог дарует жизнь, и никто по своей воле не может от нее отказаться. Эсфар не посмеет наложить на себя руки, к какому бы позору ее ни принудили. А для нас убить соплеменницу — сосуд для семени колен наших — великий грех.
— Поня-я-ятно, — протянула Бреселида, обдумывая сказанное.
— Тебе это ничего не стоит, — продолжал уговаривать гостью Аврон. — Ты женщина-воин. Ведь ты сумеешь сделать это безболезненно?
— Я смогу убить ее так, что она даже не почувствует, — вздохнула Бреселида. — Если это единственное, что тебя беспокоит. Но не лучше ли девушке остаться жить? Она станет владычицей, матерью царских детей. Род Ликдамиса в этих местах могущественен…
— Молчи. — Аврон поднял руку. — Лучше ей трижды умереть бездетной, чем служить на алтаре, где приносятся жертвы не скотом и не овечьей кровью.
Бреселида пожала плечами. Все боги требуют крови. Чем алтарь в храме Серпа хуже каменной кладки на краю шелковичного сада за кладбищем, где рефаимы ежедневно сжигали свои приношения? А уж Ликдамис явно лучше любого из здешних пастухов. И все же… Босоногая замарашка с вершины горы, взятая в царский дворец, омытая в тончайших благовониях и укутанная в тончайшие египетские ткани, предпочитала смерть отказу от своего незримого Бога. «Легкую смерть», — Бреселида усмехнулась.
— Хорошо, Аврон, — сказала она. — Я сделаю то, о чем вы просите. Но мое дело — прежде всего.
Когелет склонил голову в знак согласия и исчез в темноте. Фарнак решил тоже выбираться. Он сделал несколько шагов по неверной кладке старой стены, и тут расшатавшийся камень сорвался у него из-под ноги. «Амазонка» вздрогнула и, обернувшись, вовремя схватила пастуха за запястье. Удержав равновесие, юноша оттолкнул ее руку и сам выбрался наверх.
— Не слишком ли у тебя царское имя? — крикнула ему в спину меотянка, когда пастух бросился бежать от нее, не разбирая дороги.
Лавка Хама вплотную примыкала к стене дворца. Оказавшись под плетеной ивовой крышей, Бреселида разом вдохнула пыль и закашлялась. В золотых лучах, бивших сквозь потолок, висели соринки и ворс от козьей пряжи. Сотница бесцеремонно пнула ногой несколько мотков с египетским льном, закрывавших лаз в стене. Хитрый торговец проносил через него самые изысканные ткани для наложниц царя. Эти птички из гарема платили золотом. Смуглые проворные руки Хама сдергивали то колечко с пальца, то сережку из ушка. Он знал цену своим товарам и ни разу не продешевил.