За сотую долю секунды до того, как Серп коснулся вспотевшей кожи царя, Делайс почувствовал, что его время непозволительно растянулось по сравнению со временем противника. Он успел перехватить Фарнака за кисть и развернуть лезвие Серпа острым концом к врагу. Так что вся сила, вложенная пастухом в удар, пришлась на его собственное тело.
Серп погрузился мягко. Почти без препятствий. Лишь в самом конце чиркнув по позвоночнику. Его тонкий, как у иглы, рог показался из спины Фарнака, как раз когда царь отдернул руки от рукоятки, потому что на нее густой струйкой побежала кровь. Он слышал, как кричит Бреселида. Теперь уже не испуганно, а безнадежно и протяжно. Как воют бабы над телами убитых солдат. Она оттолкнула его, наклонилась, схватила пастуха за руки. Но тот был уже мертв. Он умер сразу, как только Серп коснулся его тела. Еще до боли. Даже до раны. Словно кто-то вынул душу из его груди.
Делайсу же в лицо ударил горячий свет. Такой мощный, что царь потерял сознание. Подбежавшие охранницы лили «живому богу» воду в лицо. Старая Гикая немилосердно и без всякого почтения лупила его по щекам. Пока мертвенно-бледная кожа не разгорелась от крови. Царь открыл глаза, сделал вдох и вместе с ним втянул в себя отобранные остатки души, выдохнув чужое безумие. «Второй зрачок» еще не погас в его глазах, и он видел, как маленькой синей обезьянкой с бубенцами на ошейнике оно побежало от него, скользя над травой. Все дальше и дальше в сад богов.
«Живой бог» приподнялся на локтях и обвел глазами тесный круг «амазонок», толкавшихся над ним. Встревоженные, усталые лица. Среди них не было одного. Бреселида, которая так кричала, увидев Серп у его горла, теперь склонялась над другим телом. Ее не интересовал царь. Она в оцепенении смотрела на лицо мертвого пастуха, с которого, как вода, стекло все, что еще минуту назад казалось таким родным. Теперь оно походило на пустой дом. Было простым, даже простоватым. В нем не осталось ничего от Делайса.
Царь встал. Ему неприятно было наблюдать, как его женщина — он впервые так назвал про себя Бреселиду — стоит над чужим трупом. Делайс сделал к ней несколько шагов и со стоном схватился за затылок. Вместе с собственной душой, разумом, памятью он захватил и кое-что из головы этого несчастного. Кое-что, принадлежавшее теперь только ему. Иначе и быть не могло. Капельку сумасшествия. Капельку нежности. И много, много тоски.
— Идем, — бросил царь, властно беря «амазонку» за плечо. — Ты сделала то, что должна.
Женщина сбросила его руку.
— Он меня любил, — даже не оборачиваясь, сказала она.
Делайса передернуло.
«Это я тебя любил!» — чуть не закричал он.
Маленький караван двигался в горы. Таврский хребет остался позади, и каменистые долины, где торчавшие из земли глыбы напоминали фигуры людей и животных, попадались на каждом шагу. Царь ехал мрачнее тучи. День за днем он все ближе подступал к роковой черте, а человеческого в нем оставалось достаточно, чтоб содрогаться при мысли о всесожжении.
Белый ворон больше не появлялся. Держа в лапах Золотой Серп, он улетел в неизвестном направлении заниматься одному ему ведомыми делами. С Бреселидой «живой бог» не разговаривал. Глядя на ее угрюмое лицо, царь отвергал даже мысль об объяснении. Он знал, что она никогда не простит ему смерти Фарнака. Как знал и то, что сам не простит ее.
«Дикие твари, неспособные блюсти себя в чистоте!» Делайс с ненавистью оглянулся на меотянок. Впервые со времени плена он снова испытывал это чувство ко всем без разбора. Тогда Бреселида была исключением. Теперь — причиной жгучего желания выдернуть меч и перерезать всех до одной.
Кроме одной…
Оставить ее пешую, безоружную среди разбросанных тел подруг, а самому ускакать. За такие мысли Делайс ненавидел себя еще сильнее.
Хуже всего было то, что «амазонка», прекрасно понимала его состояние. Сочувствовала ему. Это ощущение появилось после смерти Фарнака. Раньше они просто любили друг друга. Вслепую. Сейчас видели насквозь. Легче от этого не становилось. Да и можно ли выдержать, когда кто-то заглядывает в потаенные уголки твоей души? Там уже не спрятать ни боли, ни грязи. Побывав по ту сторону его безумия, Бреселида узнала царя до самого дна, ничего не оставив для тайны. Полная ясность. А значит, немота. Они сжигали друг друга светом, который подарил им Феб. Но стоило одному хоть на локоть удалиться от другого, как света не хватало. Становилось нечем дышать.