— Отойди. Если не можешь помочь, — процедил «живой бог».
— Я могу. Могу! — захлебнулась всадница.
— Тогда закрепи цепь в кольцах. — Его тон был ледяным, и руки Бреселиды опустились. — Ты позволишь себе прикончить меня, — продолжал царь, — не раньше, чем нижняя часть моего тела превратится в прах. Потом пусть прогорит все.
— Боги! — простонала Бреселида.
— Мне не будет больно, — утешил ее Делайс. — Смотри, они укладывают вместе с дровами лавр. Это и есть честь, которую здесь оказывают царю.
Бреселида обернулась. Деловитые жрицы, недовольно фыркая по поводу ее выходки, перекладывали поленья толстыми вязанками дикого лавра. Листья на ветках были еще свежими и обещали обильный дым.
— Я задохнусь, — подтвердил ее мысли царь. — Но еще до этого лавр так одурманит меня, что я ничего не почувствую.
Меотянка с трудом выдохнула из себя воздух. Будто это простое действие доставляло ей боль. Костер занялся. Быстрота, с какой жрицам удалось раздуть пламя, объяснялась остатком горячих углей предыдущего костровища. Тут только сотница спохватилась, задавшись вопросом, а кто, собственно, полыхал на этом месте до царя и можно ли будет отделить его пепел от пепла…
— Кого здесь жгли? — обратилась она к чумазой жрице-распорядительнице.
— Что? — не поняла та.
— Кто здесь горел до «живого бога»? — резко гаркнула на нее Бреселида, кладя руку на меч.
— Не помню. Многие, — отмахнулась женщина. — Вчера был олень, ворон, волк, клетка с лебедями. — Она катала по земле большим пальцем босой ноги остывший уголек и с любопытством смотрела на всадницу. — А какое это имеет значение?
Меотянка не удостоила ее ответом. По знаку Бреселиды охранницы встали кольцом вокруг костра, обнажили оружие и взяли на караул.
Царь не кричал. Должно быть, сначала сдерживался, а потом от чадящих лавровых веток пошел густой дым, и Бреселида перестала видеть его лицо. Она взмолилась Иетросу, чтоб слова Делайса о дурмане оказались правдой. «Пусть ему не будет больно, — шептала женщина. — Только не ему…»
В первое время царь еще ощущал жжение. Но потом лавровые листья дали дым, и в ушах у Делайса зазвенело, а голова начала заваливаться набок. На миг он пожалел своих ног, кожа на которых вдруг пожелтела и натянулась, как у печеной курицы, а потом вздулась волдырями и лопнула сразу во многих местах, брызжа в огонь мутной сукровицей.
Но это было последним, что «живой бог» видел вокруг. Дальше его подхватило и понесло, как сухой виноградный лист, сорванный ветром. Он летел в ясном серо-голубом небе, разрезая холодный воздух. А далеко внизу над узкой каменистой долиной поднимались вверх дымы осенних костров. Неожиданно между перистыми облаками сверкнул яркий солнечный луч. Золотое лезвие распороло небо. Бреселида опустила Серп.
Она стояла в оцепенении, глядя, как из рассеченного беззащитного живота царя хлещет на огонь кровь. Раньше ей никогда и в голову не приходило, сколько в человеке жидкости! Женский удар акинаком — что? Ткнуть — отскочить. Никогда не снести голову, даже не отрубить руку. Не по силам. Замешкаешься, дергая застрявшее в кости оружие — потеряешь жизнь.
Кровь все лила и лила, обдав Бреселиду от груди до пят. Угли под ногами даже перестали шипеть. Минуту назад она вошла в настоящий костер, девушки окатили ее водой. Сейчас от кожаных штанов и куртки валил пар. Всаднице было жарко и тяжело. Но, глядя на поникшую голову царя, она испытывала облегчение. Успела.
Жрицы, как и говорил Аполлон, хотели сами прикончить жертву, чтоб навсегда привязать ее душу к этим проклятым местам. Вокруг стояли валуны — духи тех, с кем эта шутка удалась. Но Бреселида честно исполняла долг. Как бы ни был ее взгляд прикован к дымной завесе, за которым корчилось в огне тело Делайса, краем глаза сотница все же заметила, что распорядительница вынула из лохмотьев кремневый нож. По знаку пальцев командира другие «амазонки» удержали жрицу, и пока та билась и кричала, Бреселида сделала свое дело.
Но ее служба не была окончена.
— Теперь прогореть должно все, — скупо бросила она, и меотянки из охраны засуетились, собирая новый хворост и подгребая еще не погасшие угли.
С ног до головы в крови царя, Бреселида вышла за черную границу костровища и в изнеможении опустилась на землю. Что она чувствовала? Ничего. Ее сердце устало болеть. Делайс умер. Ему было обещано возвращение. Она не верила.