«Не бойся, это страж, — услышала Бреселида у себя в голове голос солнечного лучника. — Стреляй ему в третий глаз. Тот, что над бровями».
«Амазонка» вскинула лук. Ей казалось, что она выхватила из горита за спиной самую простую стрелу. Но когда спущенная тетива пропела, женщина с удивлением заметила, что от нее отделяется желтая спица, сверкающая на лету, как обломившийся солнечный луч. Чудовище заревело, схватившись за голову когтистыми лапами. Золотая стрела не давала промаха. Она иглой вонзилась в лобный глаз циклопа и прожгла его насквозь, пройдя до мозга. Страж навзничь грянулся о скалу, сокрушая спиной камень. Там, где он упал, в серой тверди горы образовался проход.
Сотница знаком приказала женщинам следовать в образовавшийся лаз. Меотянки с опаской обогнули тело циклопа и полезли внутрь. Элак не отставал. Оба грифона стучали когтями по каменному полу, точно маршировала закованная в броню пехота. Лишь Радка и Хиронид на мгновение задержались у пролома. Лошадиная сущность кентавра протестовала против того, чтоб спускаться под землю: он любил открытые места и много воздуха, желательно с ветром. Синдийка принялась оглаживать и успокаивать спутника, нервно прядавшего ушами.
— Не бойся, — шептала она. — Не бойся. Мы вместе.
Сама Радка до смерти боялась темноты и прижималась к теплому потному боку Хиронида вовсе не для того, чтоб предать уверенности кентавру. Жеребец это чувствовал. Жеребец… Если б он был жеребцом! Рядом с Радкой Хиронид постоянно забывал об этом.
Поборов первую робость, «амазонки» зажгли смоляные факелы. Они чадили. Под землей было холодно и сыро. Сверху сочилась вода. Некоторое время караван шел в полном молчании, разгоняя светом лишь малую часть мрака, обступавшего людей со всех сторон. Иногда путникам мерещились огромные ледяные колонны. Иногда сосульки, свисавшие сверху, достигали пола. Огоньки отражались в застывших стеной водопадах, в темных неподвижных лужах под ногами. Путь был труден, особенно для лошадей, копыта которых постоянно скользили. Хиронид споткнулся на льду и выругался на весь караван. Нестор неодобрительно покосился на него и открыл, было клюв, чтобы цыкнуть на кентавра, но Элак обеими руками зажал хронисту рот.
— Не трогай его, — угрожающе потребовал он. — Кентавры вспыльчивы и обидчивы. Не хватало еще драки в темноте.
— Я не желаю с тобой знаться, мальчик-козел! — Грифон высокомерно выпятил грудь. — Кому ты делаешь замечания? Я старше тебя лет на триста. Не меньше!
— Для меня время не имеет значения, — парировал юный Пан. — Там, куда я уйду, его нет вовсе. Разве моя вина, что ты, прожив три сотни лет, так и остался напыщенным болтуном?
Нестор надулся, но любопытство распирало его изнутри.
— А куда это ты собрался? — через минуту не выдержал он.
— Увидишь.
В это время свет факелов померк. Караван вступил в громадный зал округлой формы, наполненный слабым дневным светом, струившимся тускло, как из-под воды. Три глубоких колодца уходили вверх. Именно здесь в Трехглазой пещере, по легенде, должна была храниться Золотая Колыбель. Люди озирались вокруг. Зал был пуст.
«Чудес не бывает», — подумала Бреселида. Хотя ее жизнь в последнее время только и состояла из чудес. «Свет не тот, — сообщил ей Феб. — Я сейчас». Теперь «амазонка» вспомнила, что Колыбель становится видно, только когда солнце бьет во все три глаза сразу и световые столбы перекрещиваются между собой. Но разве это возможно? «Положись на меня». Феб играл золотым диском, как мячом. Он мял его в пальцах, как воск, и разделял на три части. Жонглировал тремя шарами, и осталось только задержать время так, чтобы они застыли: один на восходе, другой в зените, а третий на закате.
«Однажды я держал солнце целиком, — думал Аполлон. — Сумею ли удержать его по частям?» Он снова, как когда-то у смертного ложа Алкесты, поднял руки, и подброшенные шарики повисли в воздухе, каждый на своем месте. От разделения солнц в мире не стало меньше света. Но он распределился иначе. В листве зачирикали сразу и утренние и вечерние птицы, а полуденный зной пригнул траву к земле. Ничего этого Бреселида не могла видеть. Зато она хорошо запомнила миг, когда во все три глаза пещеры солнце ударило одновременно и в скрещении его лучей сверкнула крутыми боками Колыбель Великой Матери.
Меотянки в трепете пали ниц. И лишь сотница, которая давно разочаровалась в сокровенном смысле любых святынь, шагнула к ней. Достав кожаный мешок, она аккуратно высыпала в покачивавшуюся люльку прах царя. Вместе с его обугленными костями, там были и кости оленей, волков и птиц, которых сожгли прежде, а также непрогоревшие деревяшки и камешки. Отделить одно от другого не было никакой возможности.