Асандр медленно постигал смысл сказанного. Жалость росла в его душе. Он вдруг понял, почему так рвался помочь молодому царю. Аристей сейчас был как раз в том возрасте, в каком сам Асандр три года назад прибыл на негостеприимный берег Эвсксина и тем сломал себе жизнь. Атаману хотелось завыть от бессилия.
— Знаешь, что меня больше всего печалит? — сказал Аристей, кладя руку на плечо пирату.
Тот поднял бровь.
— Что, даже когда я умру, моя душа не сможет улететь вслед за парусами твоих кораблей и стать свободной. Она уйдет в рой. Я навсегда останусь тут. Мы больше не увидимся.
— Даже в Аиде? — испугался Асандр, как будто это что-нибудь меняло.
— Даже в Аиде, — кивнул пчелиный царь. — Я растворюсь. Меня не будет. Меня уже и сейчас почти нет.
Все подавленно молчали.
— Можешь пообещать мне одну вещь? — Аристей смотрел на атамана почти просительно.
Асандр без колебаний кивнул. Что бы это ни была за вещь, он сделает ее, даже если придется разбиться в лепешку.
— Завтра, когда будете уплывать, идите на всех парусах мимо мыса на севере залива. Я буду там.
Атаман кивнул.
— Когда?
Оба поняли, о чем говорят.
— На закате.
Больше Асандр не сказал ни слова. Он поклонился пчелиному царю, бросил косой взгляд на деревянный кумир с красным тутовым лицом, махнув рукой своим головорезам. Как по мановению, грозное кольцо пчел перед ними разомкнулось и опять сомкнулось за их спинами, навсегда отгородив своего царя от беспокойного мира смертных. Их жестокая жалость и полная ненависти любовь нарушали мирное гудение роя!
На следующий день корабли Асандра отвалили от берега. Команда была довольна. Люди отдохнули и расслабились. Псам моря нужно было время от времени выпускать пар, и не только в драках. Многие выглядели так, точно объелись сметаны. Были и те, кто не хотел уплывать. Зачем поднимать весла на ночь глядя? Впереди лежал песчаный Дромос, и атаман пообещал встать на якорь у косы. А сейчас он просит их потрудиться, ибо не уверен больше в безопасности здешних мест: деревенские начали тяготиться непрошеными гостями.
Его послушались, как слушались всегда. Переругиваясь и поддевая друг друга, гребцы взялись за весла. Асандр не слышал их. Он предоставил командовать Неоклу, а сам сидел на носу, безучастный к гомону, свисту и брани. Проходя мимо, Лисимах нарочито грубо задел его плечом, но даже не извинился.
— Эй, Лисимах, атамана сшибешь, — послышалось со всех сторон. — Прямо в воду!
— Атамана? — Тавр злобно оскалился, и Асандр не узнал его всегда спокойного лица. Сейчас оно было белым от гнева. — У нас нет атамана! Я его не вижу! Где он?
— Какого черта? Лисимах! Что за шутки? — Асандр схватил друга за плечо.
Но тавр сбросил его руку.
— Вы называете атаманом человека, который чуть не натравил на нас пчел, ради своей прихоти валяться в песке со здешним царьком? — обратился он к остальным. — Любой в команде имеет право оспорить атаманство. Я брошу вызов.
Асандр потрясенно смотрел на друга. Тот буквально исходил ненавистью. Его побелевший рот перекосило на сторону. Он брызгал слюной, руки дрожали.
— Ты что, взбесился после заворота кишок? — взвыл атаман. — Оставь меня в покое, Лисимах! Мне не до тебя!!! — Асандр сам не заметил, как перешел на крик. — Не подходи ко мне! Зашибу! — Он повернулся к тавру спиной.
Но Неокл жестом остановил атамана.
— Закон есть закон, — сказал кормщик. — Лисимах имеет право. Деритесь.
— Чтоб вас всех! — заревел Асандр. — Я выпущу тебе кишки и даже не пожалею! — бросил он тавру. — Сегодня не тот день. Зря ты это затеял.
Лисимах только осклабился. Он отступил на несколько шагов и вытянул из-за пояса широкий кинжал.
— Когда-то я говорил тебе, что сильнее.
— Посмотрим. — Асандром овладел холодный гнев. Он выдернул из деревянных ножен свой акинак.
Вокруг немедленно образовалась плотная толпа зрителей.
Враги сошлись на шатких досках палубы, где между мачтой, скамьями гребцов и открытой ямой трюма было очень мало места. Сражаться здесь считалось очень опасным, потому что любой неверный шаг грозил падением.
Асандр понимал, что ярость сейчас плохой помощник, но ничего не мог с собой поделать. Ему хотелось с ревом броситься на неверного друга и разом свернуть ему шею. Или самому подставить сердце под нож, только так можно было избыть боль. Атаману стоило немалого труда собраться и отбивать удары. Сначала он отступал, потом начал теснить противника. Лисимах, казалось, был совершенно хладнокровен. Он замечал каждый промах разгоряченного врага и немедленно использовал ситуацию. Его злоба не была мгновенной. Тягучая свинцовая обида поблескивала в глазах тавра из-под хмуро сдвинутых бровей.