«Чует мое сердце, быть беде, — просвистел из флейты Марсий. — Они нас съедят».
— Что ж, чужеземец. — Киклоп постарше с седоватой шерстью на загривке выступил вперед. — Идем, отдохнешь в нашей пещере. Мы мелем муку с каменной пылью, а здешнее вино отдает железом. Но если ты и правда голоден, тебе сойдет любая еда.
Лучника вполне устраивало, что киклопы не узнали в нем бога. Так он рассчитывал попасть в их логово без особых церемоний. Чем дальше Феба уводили в глубь острова, тем больше сопровождение грозных карликов напоминало конвой, а гость — пленника.
«Мы пропали! — заблеял Марсий. — Смотри, какие у них острые зубы!»
Зубы у малышей действительно напоминали акульи, и с каждой минутой киклопы все чаще обнажали их в двусмысленных ухмылках.
— Вот наша пещера, — сказал старший, указывая на длинную трещину с закопченными краями, из нее слышался неумолчный стук тысяч молотков. Прямо у входа стояла наковальня. Феб сощурил глаза и заметил на ее поверхности темные липкие пятна, нетрудно было догадаться, что это кровь.
— Мы пришли, гость, — с издевкой обратился к нему седой киклоп. — Здесь мы оказываем гостеприимство всем, кто забирается в наши края. — Мохнатые ручки указали на наковальню. — Сними лук с плеч, он тебе не поможет, и положи голову так, чтоб мы могли размозжить ее с одного удара. У нас давно не было хорошей пищи.
Аполлону пришло в голову полицедействовать. Он повалился на землю и стал горько плакать, умоляя зубастых крошек пощадить его. Так когда-то мать Феба Лето на коленях умоляла «добрых виноградарей» дать ей напиться грязной воды из пруда… прежде чем явила им свой истинный облик.
— Ты только все затягиваешь, смертный, — со скукой заявил седой киклоп. — Нельзя так цепляться за жизнь. Что в ней хорошего? Гея возродит тебя для лучшей доли.
— Ты прав. — Рука Аполлона потянулась к луку, будто бы желая снять его с плеча. — И чего тут жалеть? Один смрад и грохот!
Киклоп не успел даже кивнуть. Град ослепительных стрел посыпался на прожорливых рудокопов. Ни один смертный не мог бы метать их с такой быстротой и точностью. Карлики поздновато догадались, что перед ними бог. Аполлон уже встал с колен и осыпал противников смертоносным ливнем.
— Два есть великих греха, совершение которых Боги карают без жалости и промедленья, — продекламировал гневный лучник, ни на секунду не прекращая стрелять:
Первый из них — отгонять от порога просящих.
Грех же второй — людоедства ужасный обычай.
Так Феб сочинил свой первый гекзаметр, и был столь счастлив прорезавшимся наконец даром, что еще некоторое время разговаривал с Марсием стихами. Чем довел рапсода до белого каления.
Затем он вошел в пещеру, где добил остальных киклопов, прятавшихся за наковальней. Гефеста дома не было, и никто не заступился за подземных кузнецов. Феб открыл громадный ларь из железного дерева, где хранились уже готовые перуны для отца богов. Посчитав, что от молний может проистечь какая-нибудь польза, а громы только зря рвут небо, лучник запихал первые в сумку, а последние выпустил на волю. Над головой начался бесцветный фейерверк. Под его прощальные звуки довольный собой Феб вступил на облако в виде лебедя и заскользил над зеленой морской гладью.
Дальнейшие события развивались с завидной быстротой. Первая, кого солнечный бог заметил, прибыв с Лемноса на Беотийский берег, была Пифия. Она стояла у кромки воды и размахивала руками, призывая лучника обратить на нее внимание.
— Давно не виделись, — буркнул Феб. От этой женщины у него всегда болела голова. — А ты стала прилично одеваться. — Он окинул взглядом новенький снежно-белый пеплос прорицательницы и блестящие золотые браслеты у нее на руках. — Что это у тебя под глазом?
Справедливости ради, синяк следовало заметить в первую очередь. Так же как и кровоподтек на щеке. Да и ткань пеплоса оказалась кое-где разорванной.
— Нас оскорбили! — воскликнула Пифия, пытаясь укорить беспечного покровителя за слишком долгое отсутствие. — Мое бедное святилище!
— Мое святилище, — поправил Аполлон.
Женщина осеклась.
— Садись-ка. — Феб втянул ее за руку на облако, и они поплыли к Дельфам. — Кто же осмелился нас обокрасть?
— Геракл! Этот невежа и грубиян! — задыхаясь от обиды, начала Пифия. — Вломился среди ночи и украл треножник. Тот золотой, сидя на котором я прорицаю.
Феб сдвинул брови.
— Я понимаю, господин, — стенала жрица, — что должна была умереть, спасая ваше имущество…
— Что за чушь? — поморщился гипербореец. — Ты — мое имущество. Спасибо, что осталась в целости и сохранности.