— Вот она! Вот она! Стерва!
— Посмотрите на нее!
— Как заносится!
— На людей не глядит!
— Лошадь голова к голове с царской!
— Кому мы служим? Тиргитао или ей?
Левкон и не поднимая головы знал, кого они поносят. Рядом с Тиргитао скакала ее новая телохранительница Колоксай — Солнышко. Одного взгляда на нее было достаточно, чтоб понять, почему ее так прозвали. Не по-степному светлокожая, с рыжими длинными волосами, которые она вызывающе выпускала из-под шлема, в медно-желтых до блеска начищенных доспехах, да еще и на соловой лошади! Рыжее по рыжему на рыжем. Кому нравится, может считать золотым.
— Стерва! Только себя и видит!
— Думает, самая красивая.
— Никто ее красивой не считает.
— Ледащая кобыла! Одни кости!
«Ну это кому как». В принципе Левкон понимал, за что Колоксай не любят. Здесь готовы были перегрызть друг другу глотку за один благосклонный взгляд царицы. А тут ближайшая подруга, возможно, любовница. Скачет рядом, ест с одного стола… Но в Колоксай было еще что-то, заставлявшее любого испытывать к ней неприязнь и чувствовать безотчетный страх перед этой изящной молчаливой красавицей в щегольских, безупречно чистых доспехах.
Все знали, что она выполняет тайные приказы Тиргитао. Когда стало известно, что скифы убили своего царя Скила, никто не сомневался: без Солнышка дело не обошлось. В отличие от большинства меотийских всадниц — этих боевых слонов в полном вооружении — хрупкая Колоксай могла сойти и за танцовщицу, и за наложницу. Проникнуть куда угодно и откуда угодно уйти… Еще говорили, что в бою она не берет пленных.
Холодная, расчетливая сука. Похуже Ясины и ее подруг. Между ними разница, как между кулаком и бритвой. Той бритвой, что полоснут по горлу, а ты и не заметишь. Эти могут только грязно ругаться. Как сейчас. Все-таки скифская брань покрепче. Как скажут: «Фагеш-кир-олаг!» — сразу ясно, что не здоровья пожелали. А тут: «мей-мун-джей-ля» — бабий язык.
— Ты что тут? — Хозяйка отвесила Левкону затрещину.
У Ясины уже с утра глаза были налиты. Вернее, один глаз. Правый зрачок меотийской поединщицы казался белым, как молоко. Говорит, его выхлестнула плетью сама Тиргитао за чересчур длинный язык. Однако злобной командирше это уроком не послужило.
Сегодня на рассвете из номада сообщили о рождении у нее племянницы. Вечером намечался праздник. Овец Левкон уже освежевал. Остальные рабы, их было трое: мальчик, смотревший за конем, старая Асай, бывшая ключница Псаматы и угрюмый пастух-тавр, который не отходил от скота, — носили воду, скребли и убирали шатер.
Бывший гиппарх нарочно долго возился с оружием, испытывая непреодолимое отвращение к мойке котла. Большого, человек на тридцать. Из стойбища Ясины прислали гору степных даров, главным из которых была голова барана, которую степняки варили в котле целиком — с шерстью, зубами, глазами и неотрезанным языком. При одном воспоминании о подобном пиршестве Левкона выворачивало, тем более что в котле так и остался на дне не отмытый с прошлого праздника слой черного жира, кишевший муравьями.
Однако котел его все-таки не миновал. Отобрав у раба акинак и надавав в спину увесистых пинков, Ясина отправила его на берег оттирать проклятую посудину. А сама в обнимку с Македой завалилась обратно в палатку допивать перебродившее кобылье молоко. Эти стервы друг друга стоили. Обе рослые, нахальные и вонючие, как ишачихи. Когда-то Левкон думал о меотянках хорошо. Сколько воды с тех пор утекло? Три года. А кажется, было в другой жизни. И не с ним. Если боги выведут его на свободу, он по своей воле близко к бабам не подойдет. Хватит. Наигрался. У конской пиявки два рта, у женщины два слова: дай и дай!
Когда через два часа, совершенно мокрый и измочаленный, он вернулся в лагерь, таща неподъемный казан, то получил еще пару раз по зубам за то, что «долго болтался».
— На это хватило бы и получаса. — Ясина пнула сапогом в отчищенную до желтизны медь. — Тебя за смертью посылать!
«А я сходил бы», — огрызнулся в душе Левкон.
— В других делах он у тебя такой же шустрый? — заржала Македа, подходя сзади. — Брыкливый жеребец. Уступи на пару деньков. Я тебе его объезжу. — Она хлопнула бывшего гиппарха по спине так, что у него загудел позвоночник.
— Не по собаке кость! — Ясина грубо отпихнула приятельницу.
Другая бы обиделась, но бывшая тел охранительница только заржала и обняла подругу:
— Дело твое. А парень как раз для меня. Люблю упрямых.
У Левкона из глаз только что искры не сыпались. Если б у Македы было чуть больше мозгов, она бы остереглась говорить подобное. Но люди только с равными держат себя в руках, а при рабах редко скрывают свои мысли. Телохранительница даже не предполагала, что сейчас подписала себе смертный приговор. Ясина в глазах бывшего гиппарха давно была покойница.